про психопатов



Ниже представлен отрывок из книги «С ума сойти» от Д. Варламовой и А. Зайниева. Авторы рассуждают о психопатах, как исключительно больных и опасных людях. Рассматривая как подопытных животных. Которых нужно как минимум – лечить. При этом, в качестве заключения признают, что такого диагноза в психиатрии – нет.
А теперь давайте представим, что в этом мире больше не СУЩЕСТВУЕТ тех самых психопатов, о которых они рассуждают. Я не защищаю психопатов, я не делаю им «хайпа» (тем более что существуют и радикальные примеры, когда изоляция необходима), я всего-лишь акцентирую внимание на том, что подобными мыслями и последующими действиями мы скоро превратим МИР вокруг себя в сообщество абсолютно послушных и однотипных людей – роботов. Пускай эти люди-роботы нового МИРА буду хоть трижды эмпатами и правильными «заями», мне он (МИР этот) кажется более страшным и пугающим, чем мир, в котором иногда встречаются и ПСИХОПАТЫ, - мир во всем его многообразии.
Рассуждать о том, что человек – не животное, но венец творения – глупость феерическая. Нет, уважаемые господа современные психиатры, человеческий МИР – это все те же «джунгли», только более сложно организованные. Все эти тысячи характеров составляют всю ту же «пищевую цепочку». Исключите, как вам кажется «ненужный» элемент, и вся конструкция рухнет. Под завалами окажетесь и вы со своими новомодными концепциями и рецептами «лечения».
Этому миру нужны все эти «Валеры» (о нем, во вступлении к статье) даже с точки зрения как противопоставления одной категории людей, другой...что бы там не говорили приверженцы всеобщей "уравниловки". Чувственный эмпат никогда не будет "полноценным" эмпатом, если рядом не бродит психопат.

D76

***

Глава 8. Игра в имитацию: что такое антисоциальное расстройство.

Валера всегда считал уроки этики в школе самыми странными. Их учили правилам, которые, как он быстро убеждался на собственном опыте, выполнять было совсем необязательно. Более того, часто они мешали получить желаемое — например, если хотелось отнять булочку у второклашки. И тем не менее все с ними носились так, как будто они очень важны. Валера вначале недоумевал, но учительница странно реагировала на его вполне резонные вопросы вроде «Почему нельзя грубить тем, кто ничего не может мне за это сделать?». Он понял, что гораздо выгоднее притворяться, что и для него все это ужасно важно, и заодно запоминать, какими правилами руководствуются остальные, чтобы при случае использовать это знание. Оказалось, можно смягчить гнев учителя или родителей, изобразив виноватый вид, или заставить одноклассника поделиться, надавив на его совесть. Жить стало проще и приятнее — хотя Валера все равно чувствовал, что чем-то отличается от остальных. Их жизнь была полна разнообразных эмоций — по крайней мере они так утверждали. У Валеры был гораздо более скудный диапазон: или равнодушие, или торжество (например, когда удавалось здорово напугать раздражающую его девчонку), или злоба (когда что-то шло не так, как ему хотелось бы). Но зато он ничего не боялся — а другие ребята все больше боялись его.

Уроки этики Валера почему-то всегда вспоминал, когда совершал что-то аморальное с точки зрения большинства людей. Вот и сейчас, дописывая докладную на своего начальника Дениса (третью за месяц), он их вспомнил. Впрочем, какая разница, школу он давно окончил, а впереди светят заманчивые перспективы: завтра его докладная попадет на стол к директору, и на следующей неделе начальника наверняка уволят. Валера станет исполняющим обязанности, а значит, в итоге и полноправным руководителем. Он со своей работой справлялся всегда (точнее, всегда умел сделать вид, что справляется). Именно поэтому в свои 28 он дослужился до должности начальника отдела (а через неделю уже и первого заместителя генерального директора) крупного металлургического холдинга. Надо постараться, чтобы начальник не прознал, чьего авторства кляузы подвели его под увольнение: Валера хотел бы еще занять у него денег на новый автомобиль. Он обожал гонять на скорости под 200, поэтому давно мечтал сменить свой скромный седан на что-нибудь спортивное. Денис считает, что они с Валерой хорошие друзья (поэтому-то и не имел секретов — тех самых, что потом попадали в докладные), и легко прокредитует Валеру на несколько сотен тысяч рублей. Валера совершенно не понимал, как он будет их отдавать, но это его мало заботило. В крайнем случае Дениса можно просто кинуть — особенно если тот не попросит расписку. С Денисом порой было забавно проводить время, но этой дружбой, как и любой другой, Валера не дорожил. Впрочем, он был уверен, что это нормально, — и не мог понять людей, которые жертвуют собственными интересами ради каких-то взаимоотношений.

Только главное, чтобы не получилось как девять лет назад. Тот случай Валера не любил вспоминать: он тогда был еще подростком и о последствиях не задумывался. Любимые вещи из магазинов юноша просто уносил с собой, притворяясь одним из сотрудников — благо в масс-маркете часто работает молодежь. Афера быстро вскрылась, и Валера оказался на скамье подсудимых. Ему удалось отделаться условным сроком, а через пять лет (благодаря небольшой интрижке с сотрудницей Минюста) вообще подчистить свое темное прошлое в базе судебных реестров. С тех пор Валера понял, что стоит быть осмотрительнее — другие люди далеко не так глупы, как ему казалось. И тем не менее их действия можно просчитать и усыпить бдительность, если говорить им то, что они хотят услышать.
После суда Валера по настоянию родителей сходил к психиатру, который поставил парню диагноз «антисоциальное расстройство личности». Но эта информация ему никак не пригодилась. Зато она не помешала бы тем, кому приходилось иметь с ним дело, — чтобы понять, что это за человек и чего от него можно ожидать.

Главные признаки антисоциального расстройства — презрение к общественным нормам, равнодушие к чувствам окружающих и неспособность нести ответственность за свои поступки. Такой коктейль часто приводит к проблемам с законом — люди с этим диагнозом составляют 20% всех заключенных в тюрьмах. Но, как и в случае многих других заболеваний, тут возможен целый спектр вариантов, так что в поле зрения полиции и психиатров попадает меньшинство страдающих антисоциальным расстройством. У одних есть лишь некоторые диссоциальные черты, которые успешно компенсируются или маскируются, другие самовыражаются в рамках действующего законодательства, а еще кто-то идет в ту сферу, где агрессия разрешена и даже поощряется (например, на военную службу или в тюремные надзиратели). Некоторые поднимаются очень высоко по социальной лестнице — несмотря на все «побочные эффекты» расстройства, хладнокровие, готовность к риску и желание доминировать могут привести к успеху. Так или иначе, всех этих людей объединяет весьма своеобразное представление о том, что можно и чего нельзя делать, «зашитое» в них на уровне функций мозга и, к сожалению, практически не поддающееся коррекции. Это заболевание, пожалуй, приносит больше дискомфорта обществу, чем самому носителю, который чаще всего даже не осознает, что с ним что-то не так.

Таких людей еще часто называют психопатами или социопатами, но это неофициальные термины — они не упоминаются ни в Международной классификации болезней, ни в Руководстве по диагностике и статистике психических расстройств3. Часто эти понятия используются как синонимичные антисоциальному расстройству — хотя тут есть свои нюансы и разночтения, о которых мы расскажем ниже. В России многие врачи до сих пор называют психопатией любое расстройство личности, опираясь на устаревшую классификацию, разработанную еще в 1933 г. Но мы, чтобы не множить сущности, не будем использовать это значение.

Психоз или психопатия?

В обычной жизни мы весьма вольно обращаемся с психиатрическими терминами и легко связываем слово «психопат» со словами «психоз» и «психовать». Из-за этого может сложиться впечатление, будто психопат — это человек легко возбудимый и психически неуравновешенный. Чтобы избежать путаницы, немного проясним понятия.

Психоз — сильное нарушение психической деятельности, приводящее к тому, что человек теряет связь с реальностью. Это может вызвать аффекты, галлюцинации, бред и разные нарушения поведения, а иногда и агрессию. Психоз сам по себе не заболевание, а лишь проявление разных заболеваний (таких как шизофрения или биполярное расстройство). Из этого состояния можно выйти, купировав его лекарствами, оно временное и не является частью личности человека. Больной, сделавший что-то плохое в состоянии психоза, признается невменяемым. Классический пример психоза в кино — герой Джека Николсона в фильме «Сияние». В начале фильма он вполне адекватный (хоть и не очень приятный) человек, но ближе к концу начинает пьянствовать с мертвецами в несуществующем баре, а потом пытается зарубить топором жену.

И если психоз — симптом, то психопатия — уже неизлечимая болезнь. Психопат остается таковым на протяжении всей жизни. Его мировосприятие в какой-то степени искажено, но его нельзя считать больным в традиционном смысле слова: он проявляет выдержку и хладнокровие в стрессовых ситуациях и всегда осознает, что делает, — даже если действует импульсивно. Такие люди, совершив преступление, признаются вменяемыми в суде и часто кажутся воплощением нормальности в обычной жизни. Эми Данн из фильма Дэвида Финчера «Исчезнувшая» целый год мирно живет с мужем, потихоньку готовя ему ловушку на пятилетие их свадьбы. Она делает это разумно и организованно — составляет список необходимых пунктов и вычеркивает их по одному в перерывах между хлопотами по хозяйству. Ее поведение не вызывает подозрения ни у мужа, ни у соседей — хотя такой подход к решению проблем в супружеских отношениях сложно назвать нормальным.

Разумеется, сейчас мы приводим крайние случаи деструктивного поведения — просто потому, что на ярких примерах удобнее показывать разницу в «почерках». Не стоит судить по ним обо всех пациентах. Человек в психозе может разговаривать с Богом или считать шкаф из IKEA дверью в Нарнию, но при этом вести себя тихо и не проявлять агрессии, а человек с антисоциальным расстройством может всю жизнь быть законопослушным гражданином и ни разу не поднять ни на кого руку.

«Нравственное помешательство»

Драматические перемены в лечении психических расстройств удивительным образом совпали по времени с Великой французской революцией. В 1792 г. монархия пала, а добросердечный психиатр Филипп Пинель, став врачом психиатрического госпиталя Бисетр, в буквальном смысле освободил умалишенных от оков — до этого их держали в цепях, в помещениях, похожих на тюремные. Пациенты начали выздоравливать намного чаще, а Пинель, наблюдая за подопечными, подметил интересный вариант психического расстройства — «манию без делирия». Такие больные сохраняли ясность сознания и адекватное восприятие окружающего мира, но испытывали непреодолимую тягу к насильственным или просто порочным действиям. Человек с подобным расстройством мог вести с вами непринужденную светскую беседу, а под конец пырнуть ножом. Случай в Ростове в 2013 г., когда спор из-за философии Канта закончился потасовкой и стрельбой, Пинель вполне мог бы классифицировать как «манию без делирия».

Последователи психиатра на протяжении XIX в. продолжали изучать вопрос, и постепенно стало ясно, что корни такого «безумия без безумия» лежат в структуре личности и поэтому плохо поддаются лечению. Слово «психопатия», впервые появившись в 1888 г., стало обозначать то, что сейчас психиатры называют расстройством личности, — стойкую патологию, которая заложена в самом характере человека, затрагивает разные сферы его жизни и приводит к социальной дезадаптации. Это глубинное искажение картины мира, где непродуктивные, а иногда и разрушительные модели мышления и поведения считаются нормой, потому что человек привык к ним с раннего детства.

Параллельно к идее врожденной дезадаптации пришли криминологи — стало ясно, что далеко не все преступления можно объяснить плохим воспитанием, социальной неустроенностью и несовершенством законодательства. Появилась гипотеза о том, что «плохие» люди изначально устроены — на уровне и психологии, и физиологии — не так, как «хорошие», что это в каком-то смысле отдельная порода людей. «Внезапно, однажды утром мрачного декабрьского дня, я обнаружил на черепе каторжника целую серию ненормальностей... аналогичную тем, которые имеются у низших позвоночных. При виде этих странных ненормальностей — как будто бы ясный свет озарил темную равнину до самого горизонта — я осознал, что проблема сущности и происхождения преступников была разрешена для меня», — писал итальянский криминолог Чезаре Ламброзо в 1870-х гг. Ламброзо переусердствовал в проведении параллелей между психотипом и фенотипом — он предлагал распознавать преступников по комплекции и чертам лица (в 1913-м английский криминолог Чарльз Горинг проверил эту гипотезу, сравнив физические характеристики преступников, студентов, военнослужащих и учителей, и не обнаружил никаких различий). Но многие годы спустя нейробиологи подтвердят, что склонность к антисоциальному поведению связана в том числе и с особенностью анатомии мозга.

В 1941 г. американский психиатр Херви Клекли в книге «Маска здравомыслия» (The Mask of Sanity) впервые обрисовал типичный образ психопата в современном представлении — безэмоционального, безответственного и аморального, но при этом неплохо адаптированного к жизни в социуме индивида. С подачи Клекли психопатами стали называть не просто всех тех, кто страдает какими-либо расстройствами личности, а их специфическую и наиболее опасную для окружающих категорию. На примере 15 реальных кейсов Клекли попытался разобраться в том, как устроен внутренний мир таких людей. Он пришел к выводу, что в основе расстройства лежит нейробиологическая патология, лишающая людей способности испытывать глубокие, настоящие эмоции. Психопаты компенсируют этот изъян, научившись в совершенстве имитировать «нормальное» поведение, но эмоциональный дальтонизм не позволяет им по-настоящему наладить контакт с окружающими. Эгоизм и импульсивность в сочетании с практически полным отсутствием страха, стыда и раскаяния часто толкают этих людей на антисоциальные поступки, при этом они выглядят безобидно и редко внушают подозрения.

Живописное описание людей «с недостатком души», неотличимых от добропорядочных граждан, взбудоражило общество, учитывая то, что Клекли составил список критериев для распознавания психопатов, но не предложил вариантов лечения, сделав вывод, что на данном этапе развития психиатрии с этим расстройством ничего поделать нельзя. Психиатр в каком-то смысле смог уловить цайтгайст — публикация исследования совпала по времени с началом Второй мировой войны, а Адольф Гитлер и по сей день остается самым известным гипотетическим психопатом среди исторических личностей.

Несмотря на интерес к психопатии, до конца ХХ в. для нее не существовало единого определения и формализованных критериев. Прорыв случился в 1980 г., когда в справочнике DSM появилось «антисоциальное расстройство личности», а канадский психолог Роберт Хаэр составил «психопат-тест», получивший признание во всем мире. Со временем оба описания претерпели изменения, но диагностические критерии Хаэра все еще расходятся с критериями DSM, что продолжает провоцировать ученых на споры.

Психопат-тест

По разным оценкам, антисоциалы составляют 1–4% населения (среди мужчин их заметно больше). Шанс попасть в их число зависит в том числе и от того, каким инструментом диагностики пользуется психиатр. В МКБ и DSM «кастинг» менее жесткий, и собирательный портрет пациента по двум справочникам будет примерно таким: «агрессивный, бессердечный и безответственный человек, пренебрегающий социальными нормами. Он часто лжет, легко оправдывает себя и сваливает вину на других. Импульсивен, склонен к рискованному поведению, не умеет предсказывать последствия и совершенно не учится на ошибках». Малоприятная личность, но... и только-то? Под такое описание подпадает скорее грубоватый и незадачливый грабитель банка, чем по-настоящему зловещий персонаж вроде Ганнибала Лектора. Но киносценаристы и писатели редко ориентируются на эти справочники, предпочитая пользоваться (помимо своей фантазии) описанием из опросника Хаэра.

Продолжая дело своего предшественника Херви Клекли, о котором мы писали выше, канадец Роберт Хаэр сыграл огромную роль в демонизации психопатии. Он популяризировал концепцию «хищники среди нас»: существует определенный процент людей, которые напрочь лишены собственных эмоций, но при этом прекрасно имитируют чужие и умеют производить желаемое впечатление. Они очаровательны, бессердечны и любят власть. Их можно встретить как среди серийных убийц, так и во главе корпораций. Открыто противостоять им сложно и опасно, но можно научиться их распознавать и избегать контакта. Для этого и существует «психопат-тест». Хаэр предлагает 20 критериев для выявления расстройства. За каждое соответствие конкретному критерию тестируемый получает три балла, и человек, набравший 30 баллов и более, может считаться выраженным психопатом.

Вот этот список:

льстивое, поверхностное обаяние;
значительная переоценка своих возможностей;
постоянная потребность в стимуляции;
патологическая лживость;
манипулирование;
отсутствие чувства вины;
слабые эмоции;
паразитический образ жизни;
слабый контроль за поведением;
беспорядочное половое поведение;
ранние проблемы с поведением;
отсутствие долгосрочных жизненных целей;
импульсивность;
безответственность;
отказ брать на себя ответственность;
множество кратковременных связей;
преступления в юном возрасте;
нарушение обязательств;
черствость и отсутствие эмпатии;
большой преступный потенциал.

Естественно, результаты теста должны оцениваться психиатром на основании личного интервью и знаний о социальном бэкграунде опрашиваемого, и мы (как и автор теста) не рекомендуем вам ставить своим знакомым какие-либо диагнозы. Что касается самодиагностики, сам Хаэр в книге «Лишенные совести. Пугающий мир психопатов» убеждает читателей: если вы задумались о том, чтобы пройти тест, вы совершенно точно не психопат, потому что такого рода рефлексия им не свойственна.

Если сравнить опросник Хаэра с МКБ и DSM, то можно увидеть, что у психопата обнаруживаются почти все качества антисоциала, но не каждый антисоциал будет психопатом (по данным Британского национального центра психического здоровья, только 10% антисоциалов набирают высокий балл по «психопат-тесту»). Такие критерии, как шарм, склонность (и талант) к манипулированию и хладнокровие, — отличительные черты психопата. Кроме того, описания в МКБ и DSM больше отражают поведение человека в обществе, в то время как Хаэр заостряет внимание на внутренних качествах личности, ее потенциале.

В 1990-х появился еще один инструмент диагностики, тоже ориентированный на выявление глубинных характеристик личности, — PPI (Psychopathic Personality Inventory, перечень черт психопатической личности). Этот тест, составленный из 187 вопросов, рассматривает восемь независимых параметров, включающих как общие «антисоциальные» симптомы, так и выделенные Клекли и Хаэром признаки психопатии. Люди, набравшие одинаковые баллы по PPI, могут демонстрировать разный «рисунок» расстройства: у одних будут ярче выражены бесстрашие и стремление к власти, а у других — импульсивность и безответственность. Поэтому его можно рассматривать как общий знаменатель двух разных подходов.

Но как мы уже говорили, даже психиатры не всегда различают эти нюансы. В дальнейшем мы будем уделять больше внимания психопатическим чертам — поскольку обладающие ими люди не отвечают стереотипным представлениям о «ненормальности», но и при этом их особенности оказывают заметное влияние на жизнь окружающих.

Бытие и ничто

Безразличие к социальным нормам, свойственное антисоциалам, возникает не на пустом месте, а вытекает из ряда других личностных особенностей. Прежде всего это очень ограниченный эмоциональный диапазон. По мнению Нэнси Маквильямс, американского психоаналитика и автора учебника по диагностике структуры личности, психопат способен испытывать только два действительно сильных чувства: маниакальную радость и ненависть. Все остальные эмоции — как рябь на поверхности воды, они легко приходят и уходят, не задевая человека по-настоящему. Роберт Хаэр с коллегами провел нейролингвистическое исследование, показавшее, что психопаты не понимают, какие чувства стоят за эмоционально окрашенными словами. Такие слова несут в себе больше информации, поэтому наш мозг реагирует на них более активно, чем на нейтральные понятия. Но электроэнцефалограф показал, что для человека с психопатией не будет разницы между словами «изнасилование» и «пончик».

По Интернету давно гуляет тест на наличие психопатии, состоящий из одного-единственного вопроса. Звучит он примерно так: «На похоронах матери девушка встретила прекрасного незнакомца и влюбилась в него, но они не успели пообщаться. Через несколько дней она убила свою сестру. Почему?» Утверждается, что все психопаты и серийные убийцы (что для многих обывателей, кажется, одно и то же) отвечают на этот вопрос одинаково: «Она убила сестру, чтобы он пришел на похороны еще раз». Звучит вроде бы логично —такой ответ демонстрирует бесчувственность и холодный расчет. Но Кевин Даттон, психолог из Оксфордского университета и известный исследователь расстройства, лично задал этот вопрос нескольким диагностированным психопатам. Все они предположили, что героиня убила сестру из ревности. Так что такой способ быстрой диагностики не работает.

Такие люди не способны сильно привязываться, испытывать глубокие чувства и завязывать прочные отношения. Окружающие для них в какой-то степени — неодушевленные объекты, с которыми можно обращаться по своему усмотрению. Поэтому психопатам так сложно приспособиться к жизни в обществе — у них нет тех внутренних ограничителей, которые есть у обычных людей. Они не задумываются о том, чтобы другим было удобно, не испытывают чувства вины и угрызений совести. Более того, большинство из них полагают, что другие воспринимают мир примерно так же — но слишком слабы и глупы, чтобы «урвать свое», так что церемониться с ними нечего. Поэтому самые понятные способы социального взаимодействия для подобных личностей — конкуренция, манипуляция и контроль.

Дружеские и семейные связи они, как правило, налаживают либо потому, что это чем-то выгодно, либо потому, что «так надо» (наличие друзей и семьи повышает статус человека в глазах окружающих). Иногда психопаты испытывают привязанность, увлечение и даже, как они считают, любовь, но обычно это вызвано жаждой обладания. Объект любви воспринимается как важный артефакт, владение которым поднимает человека в собственных глазах, особенно если он не перечит своему «обладателю». «Это не включает эмоции, но вы чувствуете, что вам будет жалко, если ваш партнер уйдет», — рассказала диагностированный социопат Джессика Келли в интервью журналу Vice. «Любовь социопатов — всепожирающий, потребительский род любви. Когда я люблю кого-то, я хочу надышаться им, в буквальном смысле слова высосать его душу», — откровенничает женщина с диагнозом на специальном форуме Sociopath World. При этом социопаты на том же форуме подчеркивают, что в таком отношении есть и свои плюсы: они не идеализируют своих партнеров, а видят все их недостатки и все равно остаются рядом.

Впрочем, зачастую это ненадолго — если партнер перестает удовлетворять все их потребности или просто наскучивает, многие антисоциалы разрывают отношения без лишних сантиментов. Кроме того, они часто не испытывают теплых чувств к собственным родственникам, даже к детям. Известны случаи, когда психопаты не переживали из-за смерти члена семьи, но убивались по погибшей собаке — потому что собака бесконечно предана хозяину и ее можно воспринимать как собственность.

Эмоциональный сканер

Несмотря на то что психопаты не умеют сочувствовать, они прекрасно считывают эмоции окружающих. Их часто описывают как людей с каким-то особенным радаром: они очень точно чувствуют собеседника и хорошо угадывают его уязвимые стороны. Однако никакой мистики в таком таланте нет: это что-то вроде техники «холодного чтения», которой пользуются профессиональные гадалки.

Представим, что в шатер заходит новый клиент. Как будет действовать гадалка? Во-первых, она внимательно рассмотрит его, обращая внимание на все детали — прическу, мимику, язык тела, аксессуары и т. д., и сделает предварительные выводы. Во-вторых, попробует универсальные и статистически оправданные «отмычки», которые можно применить практически к любому человеку. Все мы самолюбивы, все когда-нибудь сомневаемся в себе и боимся быть отвергнутыми, нас всех интересует, насколько мы привлекательны в глазах других людей. На этих струнках можно сыграть, даже если вы разговариваете с незнакомцем. И наконец, ворожея постоянно корректирует свои наблюдения, закидывая «удочки» и делая выводы из реакций человека, казалось бы, на невинные вопросы. В результате — если мы имеем дело с настоящим профессионалом — человек дает гадалке гораздо больше информации о себе, чем ему кажется. Психопаты пользуются похожими методами, чтобы сближаться с людьми и оказывать на них влияние. Они стараются просчитать коммуникацию наперед, на ходу меняют тактику при общении и не смущаются, совершив ошибку: если одна зацепка не сработала, сработает другая. Они отмечают мельчайшие детали — потому что их не отвлекают собственные эмоции.

Особенно впечатляют таланты таких людей в распознавании языка тела. В 2009 г. канадский психолог Анджела Бук вместе с коллегами провела интересный эксперимент. Исследовательница проверила 47 мужчин-студентов по шкале психопатии, после чего разделила их на две группы — с высокими и низкими показателями. Затем она набрала новую группу из 12 человек и попросила их заполнить анкету с вопросами «Были ли вы когда-либо жертвой нападения?» и «Если да, то сколько раз?». Предварительно, по пути в комнату с анкетами, эти респонденты были без их ведома засняты на видеокамеру. Бук показала видеозаписи 47 испытуемым и попросила их по походке угадать, насколько уязвимым был каждый из этих 12 человек. В полном соответствии с предположениями психолога студенты с более высокими баллами по шкале психопатии лучше вычисляли потенциальных жертв. Антисоциалы с детства изучают окружающих — мимику, интонации, манеры, темпераменты, личные слабости, реакции на поведение других. Они не питают иллюзий насчет чужих мотивов — в отличие от обычных людей, которые часто приписывают другим собственные переживания и взгляды на мир. Поэтому из психопатов получаются очень внимательные и объективные наблюдатели. Правда, познавать мир чувств и отношений им приходится чисто аналитически: путем нехитрых сопоставлений можно вычислить, что слезы чаще всего вызывают жалость, а если ты напроказничал, выражение раскаяния в определенных формулировках поможет выйти сухим из воды. Не чувствуя эмоций, психопаты отлично имитируют их проявления — они могут репетировать перед зеркалом обезоруживающую улыбку или трогательно-потерянное выражение лица.

Безумство храбрых

Человеку, сильно пострадавшему от собственной эмоциональности (скажем, из-за несчастной любви), «непробиваемость» психопата может показаться суперсилой. Робкий конформист может позавидовать его способности ставить свои желания выше всех законов и устанавливать свои правила игры. Тем более что общество в определенной степени ценит такие качества, как упорство, хладнокровие и умение получить желаемое. Может сложиться ощущение, что психопат живет в мире безграничных возможностей (если не считать существенным ограничением неспособность любить). Но у этой свободы есть оборотная сторона. «Психопат верит, что он должен протестовать не против какой-то малой группы, конкретного общественного института или идеологии, но против человеческой жизни в целом, — пишет Клекли. — Он не может найти в ней чего-то такого, в чем был бы глубокий смысл или постоянный источник стимулирования; он видит в ней лишь незначительные приятные мелочи, ужасное повторение серий мелких неприятностей и скуку».

По версии, родившейся еще в середине прошлого века у клинического психолога Герберта Куэя, постоянное чувство пустоты и скуки связано с «багом» в автономной нервной системе — у психопатов более высокий порог возбуждения и, соответственно, им нужна более сильная стимуляция для получения удовольствия. Иными словами, если обычному человеку достаточно прокатиться на американских горках, чтобы у него приятно захватило дух, психопату для получения схожих ощущений надо угнать автомобиль. Поэтому стремление нарушать правила вызвано не только равнодушием к чувствам и интересам окружающих — это почти физиологическая потребность. Интересное исследование в 2014 г. в Гонконге провел британский профессор криминологии и психиатрии Адриан Рейн. Он обнаружил, что среди школьников, чья скорость сердцебиения в спокойном состоянии ниже среднего, уровень агрессии значительно выше. Другими словами, этим людям требуется намного более сильный стресс для активизации привычных нам эмоций. Рейн занимается этой проблемой с 1977 г. и похожие исследования проводит не впервые, и каждый раз корреляция между антисоциальным поведением и низким сердечным ритмом в детстве подтверждается.

Можно провести аналогию с фильмом «Адреналин»: главному герою Чеву Челиосу приходится постоянно поддерживать высокий уровень адреналина, чтобы его организм мог сопротивляться яду, который ему вкололи враги. Поэтому Чев искусственно создает вокруг себя напряженную обстановку, совершая провокационные поступки — от кражи мотоцикла у полицейского до публичного секса. Так и психопату приходится делать свою жизнь более насыщенной в сравнении с обычными людьми, поэтому он часто идет на риск. Кроме того, у него плохо с самоконтролем в целом. Как мы помним, за планирование, предугадывание последствий и подавление социально неприемлемого поведения отвечает префронтальная кора. У психопатов она уменьшена и функционирует не так, как у других. Более того, владение навыками самоконтроля не повышает им самооценку — в отличие от большинства людей они не чувствуют себя сильнее или умнее, если им удается удержаться от разрушительного действия.

Неумение учитывать предыдущий опыт также выливается в отсутствие осмотрительности. Лимбическая система психопата плохо реагирует на аверсивное обучение — в итоге он не чувствует связи между нежелательным действием и негативным подкреплением, или, иначе говоря, продолжает наступать на одни и те же грабли. Это подтвердил проведенный еще в 1960-х эксперимент Роберта Хаэра, в котором участвовали преступники — как психопаты, так и обычные люди. Хаэр сказал подопытным, что начнет обратный отсчет с 10 и, когда дойдет до 1, они получат весьма болезненный удар током. Обычные участники испытывали страх, о чем свидетельствовали их энцефалограммы, показатели кровяного давления и кожно-гальванических реакций. Но с психопатами ничего подобного не происходило. Более того, уже получив один электрошок, при повторном обратном отчете — уже зная наверняка, насколько больно им будет, — они сохраняли полную невозмутимость. Это связано с дисфункцией в их мозге: определенный участок миндалевидного тела, который нейробиологи связывают с реакцией испуга, работает гораздо менее активно, чем у обычных людей.

Это не означает, что антисоциалы совсем не способны к обучению, — они не реагируют на отрицательное подкрепление, зато очень чувствительны к положительному. Адриан Рейн сравнил то, как непсихопаты и психопаты выполняют простую учебную задачу. Выяснилось, что если наказывать за ошибки электрошоком, то первые гораздо быстрее выучивают правило, чем вторые. Но если успех приводил к материальному поощрению или помогал избежать удара, испытуемые с антисоциальным расстройством справлялись гораздо лучше обычных участников. Более того, когда перед антисоциалами маячит перспектива вознаграждения, они настолько сосредотачиваются на цели, что забывают про все остальное, — и этому они тоже обязаны своим бесстрашием. Это связано в том числе с тем, что у психопатов более чувствительная система вознаграждения — в ответ на положительный стимул у них выделяется больше допамина, чем у нормальных людей. Это значит, что они гораздо лучше мотивированы на достижение желанной цели, чем большинство из нас.

Диагноз Шерлока

«Я не психопат, а высокоактивный социопат. Выучи наконец термины», — возмущается Шерлок Холмс в знаменитом телесериале канала BBC One. Хорошо, что у гениального сыщика нет проблем с самоидентификацией, но профессиональный диагност мог бы поспорить со сценаристами фильма.

Некоторые специалисты разделяют психопатию и социопатию, но не так, как это делает Шерлок, — социопатами принято называть более импульсивных и примитивных антисоциальных личностей (таких, кто ближе к описаниям в МКБ и DSM), а психопатами — более хладнокровных и расчетливых, сумевших интегрироваться в общество и даже преуспеть. Также есть мнение, что психопатия — врожденная характеристика личности, а социопатия — приобретенная в результате внешнего воздействия, например черепно-мозговой травмы или неблагополучной обстановки в семье.

C этой точки зрения Шерлок как раз ближе к психопатам — они с братом выросли в любящей семье, и у них схожие черты характера (холодность, азарт, расчетливость, склонность к манипулированию), что можно интерпретировать как довод в пользу «удачной» генетики. Оба вполне успешны и пользуются большим уважением, хотя и не все одобряют их методы достижения целей. Но, как считает известный американский психолог Мария Конникова, на самом деле Шерлок не соответствует критериям ни одного диагностического справочника. Да, он холоден и открыто пренебрегает формальными правилами, но у него есть вполне четкие моральные ориентиры и при всей кажущейся черствости он способен на глубокую и искреннюю дружбу — в отличие от психопата. (Вы при желании можете «прогнать» Холмса по всем пунктам представленного выше теста на психопатию и убедиться, что такой диагноз ему действительно не грозит.)

Природа или воспитание?

Ученые, которые проводят различия между психопатами и социопатами, считают, что первыми надо родиться, а вторым сильно не повезло с семьей и окружением. Те же специалисты, кто таких различий не делает, склонны полагать, что виной всему биология, а окружение может влиять лишь на то, насколько сильно проявятся природные качества. Иными словами, психопат из неблагополучной семьи вероятнее всего попадет в тюрьму, а психопат из элиты скорее станет безжалостным прокурором.

Долгосрочные исследования показали, что личностные черты, ассоциируемые с психопатией, остаются стабильными на протяжении долгого времени. Если симптомы антисоциального расстройства начали проявляться с раннего детства, то с большой вероятностью они сохранятся и во взрослом состоянии. Эти черты передаются по наследству: однояйцевые близнецы, которые делят 100% своих генов, намного больше совпадают по психологическому портрету, чем двуяйцевые, которые делят только 50% генов.

В 2002 г. выяснилось, что мужчины с определенной вариацией гена, контролирующего синтез фермента моноаминоксидазы А (низкий уровень этого фермента связывают с агрессивным поведением), с большой вероятностью проявляют психопатическое поведение во взрослом состоянии, если с ними плохо обращались в детстве. Другое исследование, проведенное Авшаломом Каспи и Терри Моффиттом из Института психиатрии Королевского колледжа Лондона, показало, что мужчины с тяжелым детством, у которых не было этой вариации гена (и, соответственно, в их организме вырабатывалось больше моноаминооксидазы А), редко проявляли склонность к насилию. Таким образом, сторонники обеих точек зрения по-своему правы: имеют значение и окружение, и воспитание, но при наличии определенной биологической предрасположенности.

Это лечится?

Пока большинство психиатров сходятся во мнении, что антисоциальное расстройство, и в частности психопатия, неизлечимо. Создать эффективный препарат, повышающий эмоциональность и эмпатичность, до сих пор не удалось, а психотерапия нечасто приводит к прогрессу — в том числе и потому, что подобные пациенты малоспособны к анализу собственных переживаний, недоверчивы и им сложно признать авторитет терапевта. Такие больные часто пытаются провоцировать врача или манипулировать им.

Для того чтобы психотерапия работала, необходимо желание пациента меняться. Но психопаты не считают, что с ними что-то не так. Более того, в 1991 г. эксперимент с классической психотерапией для попадавших в карцер антисоциалов с треском провалился. Уголовники не только не встали на путь исправления, но, наоборот, уровень преступности среди них оказался выше, чем среди тех, кто вообще не получал лечения. Предположительно психотерапевты предоставили психопатам новую информацию о слабостях людей, и последние не преминули ею воспользоваться для того, чтобы еще лучше манипулировать окружающими.

Возможно, больше усилий стоит направлять не на лечение, а на адаптацию антисоциалов к жизни в обществе. Роберт Хаэр по просьбе правительства Канады разработал специальную программу терапии для преступников с психопатией. Ее суть в том, чтобы не пытаться достучаться до таких людей эмоционально, а рационально объяснить им, что разрушительное поведение не в их интересах, и показать, как можно удовлетворять свои потребности, не вступая в конфликт с обществом.

Слово психопатам

При всем при том известны случаи, когда люди с диагностированным антисоциальным расстройством, и в частности с психопатией, живо интересовались собственным состоянием. В 2005 г. нейробиолог Джеймс Фэллон изучал ПЭТ-сканы преступников в надежде выявить особенности строения мозга, связанные с психопатией. По случайности на столе также лежали сканы его собственного мозга и мозга членов его семьи, которые были сделаны для исследования болезни Альцгеймера. Ученый взял один из этих снимков и, к своему удивлению, обнаружил на нем патологию, типичную для психопатов, — низкую активность определенных участков лобных и височных долей, связанных с эмпатией, моральными принципами и самоконтролем. Когда выяснилось, что на снимке его собственный мозг, Фэллон не стал скрывать свое открытие, а решил сыграть на публичности — выступил на конференции TED45, дал несколько интервью и в конце концов написал книгу «Психопатия изнутри» (The Psychopath Inside). Кроме того, ученый сообщил, что начал прилагать сознательные усилия к тому, чтобы контролировать свои психопатические черты и вести себя как «хороший парень».

В 2013 г. вышла книга «Исповедь социопата», написанная под псевдонимом М. Е. Томас. По словам автора и героини книги мисс Томас (и по оценке Джона Эденса, профессора факультета психологии Техасского университета, к которому она обратилась за консультацией), результаты ее тестирования показали высокие баллы по опроснику Хаэра. Несмотря на то что Томас до консультации была вполне довольна жизнью, изучение материалов о психопатии помогло ей понять, чем она отличается от обычных людей. Она написала автобиографию, дала несколько интервью и даже выступила в телевизионной передаче. Как и Фэллон, мисс Томас оказалась вполне способна к рефлексии в отношении собственных мотивов и поступков. «Я знаю, что мое сердце чернее и холоднее, чем сердца большинства людей», — признает она, хотя и отказывается считать себя плохим человеком.

Зачем социопатам совершать «каминг-аут»? Возможно, дело в самоуверенности, смелости и жажде острых ощущений, свойственных подобным людям. Но даже если мисс Томас и Фэллоном двигали эгоистические мотивы, нельзя не признать, что они сделали многое для просвещения и популяризации этой темы. Тот факт, что некоторые антисоциалы пытаются осознать свои отличия и наладить диалог с большинством, говорит о том, что не стоит торопиться записывать их в «опасные элементы».

Хищники и мы

Антисоциальное расстройство личности чаще других психических заболеваний ассоциируется со склонностью к серийным убийствам. Тед Банди, виновный минимум в 30 убийствах, по мнению многих исследователей, был психопатом. Определенную связь прослеживают и специалисты ФБР46: «У серийных убийц могут проявляться несколько или много черт, свойственных психопатам. Психопаты, которые совершают серийные убийства, не ценят человеческую жизнь и проявляют крайнюю бесчувственность по отношению к своим жертвам». Тем не менее психопатия — это скорее хорошая питательная среда для склонности к убийству, чем первопричина. То, что человек полностью лишен сочувствия, не означает, что он непременно начнет точить ножи в подвале, поджидая жертву. Конечно, лучше не стоять у него на пути, когда он идет к своей цели, но его цель необязательно заключается в том, чтобы причинить окружающим вред.

Кроме того, как и у любого психического заболевания, здесь есть широкий спектр проявлений — черты психопатии могут быть выражены сильнее или слабее и встречаться в разных комбинациях. Человек может быть хладнокровным, неэмпатичным и иметь задатки манипулятора, но при этом оставаться безвредным, а при правильном выборе профессии — даже полезным для общества.

Истории о воплощении в безобидном обличье зла, которое практически невозможно распознать, пока ты не станешь его жертвой, будоражат человечество с давних времен. Коварный дух, превратившийся в ребенка, обаятельный денди-вампир или андроид-убийца в «Бегущем по лезвию» — отражение наших естественных страхов перед «другим», существом, внешне неотличимым от нас, но мыслящим принципиально иначе и потому опасным. Быть может, наши древние предки догадывались о существовании психопатов и отразили это в своих мифах. А возможно, культурный контекст каким-то образом повлиял на то, как исследователи воспринимают своих подопечных, распространяя вокруг психопатии ореол загадочного всемогущества. Так или иначе, образ психопата цепляет, заставляя нас балансировать между страхом и интересом и снова и снова взвешивать, что важнее — отсутствие человеческих слабостей или наличие человеческих эмоций.

Должны ли мы относиться к ним так же, как мы относимся к обычным людям, — пытаться посмотреть на мир их глазами и не осуждать, потому что они не выбирали себе расстройство личности? Или биологическая предрасположенность к проступкам не должна считаться смягчающим обстоятельством? Что лучше — благоразумно исходить из того, что любой новый знакомый может оказаться бездушным манипулятором, или сохранить базовое доверие к людям? И что станет с нами, если мы начнем отказывать в человечности представителям собственного вида, пусть даже на основе научных исследований? Не станем ли мы тогда похожими на психопатов из своих кошмаров?

Резюме

Официального диагноза «психопатия» не существует, вместо этого используется диагноз «антисоциальное расстройство». Но эти понятия не являются точными синонимами, психопатия — это скорее частный случай антисоциального расстройства.
В России понятие «психопатия» до сих пор часто обозначает любое расстройство личности. Это дань устаревшей классификации 1930-х гг., которая уже не используется в других странах.
Не стоит путать психопатию и психоз. В отличие от психотика психопат сохраняет чувство реальности и отдает себе отчет в собственных действиях.
У психопатов практически не развита эмпатия и очень узкий эмоциональный диапазон. Они не способны на близкие отношения. Психопаты очень наблюдательны, хорошо анализируют поведение других людей и знают, как ими манипулировать.
Мозг психопатов постоянно нуждается в дополнительной стимуляции — поэтому они склонны к авантюрам. При этом у них ослаблено чувство страха, и они плохо учатся на своих ошибках.
На данный момент психопатия считается практически неизлечимой.

***

 Шесть кинокартин по теме :

обыденно - "Уолл Стрит" ;
фантастически - "Степфордские жёны"
комедийно - "Мамочка - маньячка"
цинично - "Стрингер"
жутковато - "Старикам тут не место"




Юнг



Карл Густав Юнг родился 26 июля 1875 г. в швейцарском местечке Кесвиль в семье священника евангелически-реформатской церкви. Семья Юнгов происходила из Германии: прадед К. Юнга руководил военным госпиталем во времена наполеоновских войн, брат прадеда некоторое время занимал пост канцлера Баварии (был женат на сестре Ф. Шлейермахера). Дед – профессор медицины – переехал в Швейцарию с рекомендацией А. фон Гумбольдта и слухами, будто он внебрачный сын Гёте. Отец К.Юнга помимо теологического образования получил степень доктора филологии, но, разуверившись в силах человеческого разума, оставил занятия восточными языками и какими бы то ни было науками вообще, полностью отдавшись вере. Мать Карла Густава происходила из семьи местных бюргеров, которые на протяжении многих поколений становились протестантскими пасторами. Религия и медицина, таким образом, соединились в этой семье задолго до рождения Карла Густава.

Родители Юнга, март 1876


Семья принадлежала к «хорошему» обществу, но жили скромно. Детство и особенно юность Юнга прошли, скажем так, совсем небогато. Но он получит возможность учиться в лучшей гимназии Базеля, куда переехала семья, только благодаря помощи родственников и сохранившимся связям отца. Он пошел туда учится когда ему исполнилось шесть лет. И он вдруг обнаружил странную вещь: «Они (однокашники) отрывали меня от самого себя, с ними я был не таким, как дома». И даже так: «Они каким-то образом уводили меня в сторону от самого себя или принуждали быть не таким, каким я был в действительности». В принципе, это был нормальный процесс формирования того, что Юнг впоследствии будет называть «персоной» (хотя, описывая свое детство, этого термина не употребляет). «Влияние этого более широкого, не только родительского мира казалось мне сомнительным, — говорит Юнг, — едва ли не подозрительным, и чем-то, пусть не отчетливо, но враждебным. Все более сознавая яркую красоту наполненного светом дневного мира, где есть "золотистый солнечный свет" и "зеленая листва", я в то же время чувствовал власть над собой неясного мира теней, полного неразрешимых вопросов».
Тут намечается раздвоение: дневной мир сверстников и ночной мир теней. И в этом контексте Юнг говорит о границе этих миров: «Моя вечерняя молитва была своего рода ритуальной границей: она, как положено, завершала день и предваряла ночь и сон. Но в новом дне таилась новая опасность. Меня пугало это мое раздвоение, я видел в нем угрозу своей внутренней безопасности».

Карл Юнг в 6 лет


Юнг сразу же вспоминает, что тогда же, в возрасте от семи до девяти лет, он любил играть с огнем. Разводил маленький костер в одном из углублений каменной стены (граница миров) родительского сада. Делал он это вместе с другими ребятами. Точнее, вместе они лишь собирали ветки. «Однако никто, кроме меня, не имел права поддерживать этот огонь. Другие могли разводить огонь в других углублениях, и эти костры были обычными, они меня не волновали. Только мой огонь был живым и священным».
Отметив, что разведение огня стало его излюбленной игрой на долгое время, Юнг вдруг говорит: «У стены начинался склон, на котором я обнаружил вросший в землю большой камень — мой камень. Часто, сидя на нем, я предавался странной метафизической игре, — выглядело это так: "Я сижу на этом камне, я на нем, а он подо мною". Камень тоже мог сказать «я» и думать: "Я лежу здесь, на этом склоне, а он сидит на мне". Дальше возникал вопрос: "Кто я? Тот ли, кто сидит на камне, или я — камень, на котором он сидит?" Ответа я не знал и всякий раз, поднимаясь, чувствовал, что не знаю толком, кто же я теперь. Эта неопределенность сопровождалась ощущением странной и чарующей темноты, возникающей в сознании. У меня не было сомнений, что этот камень тайным образом связан со мной. Я мог часами сидеть на нем, завороженный его загадкой».

Необщительный, замкнутый подросток, он так и не приобрел себе близких друзей (от вытекающих отсюда неприятных последствий его избавляли высокий рост и изрядная физическая сила). К внешней среде приспосабливался с трудом, нередко сталкивался с непониманием окружающих, предпочитая общению погружение в мир собственных мыслей. Словом, представлял классический случай того, что сам он назвал впоследствии «интроверсией». Если у экстраверта психическая энергия направлена преимущественно на внешний мир, то у интроверта она перемещается к субъективному полюсу, к образам собственного сознания. Свои мемуары Юнг не зря назвал «Воспоминания, сновидения, размышления» — сновидения играли огромную роль в духовной жизни Юнга с раннего детства, и на анализе сновидений позже строилась вся его психотерапевтическая практика.

Юнг вспоминает : «Мне было десять лет, когда мой внутренний разлад и неуверенность в мире вообще привели к поступку, совершенно непостижимому. У меня был тогда желтый лакированный пенал, такой, какой обычно бывает у школьников, с маленьким замком и измерительной линейкой. На конце линейки я вырезал человечка, в шесть сантиметров длиною, в рясе, цилиндре и блестящих черных ботинках. Я выкрасил его черными чернилами, спилил с линейки и уложил в пенал... Еще я положил в пенал овальной формы гладкий черноватый камень из Рейна, покрасил его водяными красками так, что он казался как бы разделенным на верхнюю и нижнюю половины, и долго носил камень в кармане брюк. Это был его камень, моего человечка. Все вместе это составляло мою тайну, смысл которой я не вполне понимал. Я тайно отнес пенал на чердак (запретный, потому что доски пола там были изъедены червями и сгнили) и спрятал его на одной из балок под крышей. Теперь я был доволен — его никто не увидит! Ни одна душа не найдет его там. Никто не откроет моего секрета и не сможет отнять его у меня. Я почувствовал себя в безопасности, и мучительное ощущение внутренней борьбы ушло».
(по сути, это и есть детская игра в «секретики» – многие играли в детстве).
Когда Карлу Юнгу бывало плохо, он тайком пробирался на чердак и смотрел на своего человечка и его камень, при этом клал внутрь пенала бумажку с каким-то текстом (не помнит каким). «Объяснить себе смысл этих поступков я никогда не пытался. Я испытывал чувство вновь обретенной безопасности и был доволен, владея тем, о чем никто не знал и до чего никто не мог добраться. То была тайна, которую нельзя было открывать никому, ведь от этого зависела безопасность моей жизни. Почему это было так, я себя не спрашивал. Просто было и все». При этом Юнг признается: «Владение тайной оказало мощное влияние на мой характер. Я считаю это самым значительным опытом моего детства. Точно так же я никогда никому не рассказывал о моих особо ярких снах : иезуит из одного сна тоже принадлежал к таинственной сфере, про которую — я это знал — нельзя говорить никому. Деревянный человечек с камнем был первой попыткой, бессознательной и детской, придать тайнам внешнюю форму».

Опыт с деревянным человечком длился примерно год, а потом начисто забылся. И вспомнился только, когда 35-летний Юнг стал работать над книгой «Метаморфозы и символы либидо». Он собирал материалы о «кладбище живых камней» в Швейцарии, об австралийских амулетах, и вдруг ему представилось нечто знакомое: «В моей памяти возникли желтый пенал и деревянный человечек. Человечек этот был маленьким языческим идолом». Но самое интересное то, что вместе с этим воспоминанием его «впервые посетила мысль, что существуют некие архаические элементы сознания, не имеющие аналогов в книжной традиции». То есть – мысль о том, что он позднее назовет «архетипами».

Карл Юнг в старости, примерно тогда, когда он надиктовывал свои « Воспоминания, сновидения, размышления»


Главу о детстве Юнг заканчивает так: «Ребенком я совершал ритуал также, как, по моим позднейшим наблюдениям, это делали африканские аборигены; они тоже сперва что-то делали и лишь потом осознавали, что же это было». Впрочем, маленький Карл все-таки пытался уяснить себе, что с ним происходит: «Я был поглощен всем этим и чувствовал, что должен попытаться это понять, но не знал, что на самом деле хотел выразить. Я всегда надеялся, что смогу найти нечто такое (возможно, в природе), что даст мне ключ от моей тайны, прояснит наконец, в чем она заключается, т.е. ее истинную суть. Тогда же у меня возникла страсть к растениям, животным, камням».

*

«Мне исполнилось двенадцать лет, когда произошли события, в какой-то степени определившие мою дальнейшую судьбу, — пишет Юнг. — Как-то в начале лета 1887 года я вышел из школы на соборную площадь и стал поджидать одноклассника, с которым обычно вместе возвращался домой». Вдруг налетел какой-то другой ученик и сбил Карла с ног. Падая, он ударился головой о тумбу и на миг потерял сознание. В момент удара в голове мелькнуло: «Теперь не надо будет ходить в школу».
Школу Юнг не любил (особенно – закон божий и математику). В «Воспоминаниях» он рассказывает о ней много чего нехорошего и между прочим замечает, что, может быть, что-то в нем самом и срежиссировало инцидент с ударом о тумбу. С тех пор у него начинались головокружения, и в моменты, когда надо было отправляться в школу или садиться за уроки, он падал в обморок. «Я не посещал занятия больше шести месяцев, что было мне на руку –  теперь можно было ходить куда хочется, гулять в лесу или у реки, рисовать... Но все чаще я погружался в таинственный мир, которому принадлежали деревья и вода, камни и звери, и отцовская библиотека. Я все дальше уходил от мира действительного и временами испытывал слабые уколы совести. Я растрачивал время в рассеянии, чтении и играх. Счастья не прибавилось, зато возникло неясное чувство, что я ухожу от себя».

Закончился этот «уход», когда Карл подслушал разговор отца с приятелем: «Что будет с мальчиком, если он не сможет заработать себе на жизнь?» Юнг утверждает, что это было его первое столкновение с реальностью: значит, придется работать... И с этого момента «сделался серьезным ребенком». Тут же отправился что-то зубрить, но минут через десять случился сильнейший из всех обмороков, которые он в те времена испытал. Почувствовав себя лучше, опять взялся за книгу. И опять обморок, потом еще. Но Карл не сдавался, продолжал занятия, пока не почувствовал, что победил. «Теперь я чувствовал себя лучше, и приступы больше не повторялись. Я ежедневно садился за грамматику и несколько недель спустя вернулся в школу. Головокружения прекратились. С этим было покончено навсегда! Но таким образом я узнал, что такое невроз».
Невроз стал еще одной его детской тайной, причем — постыдной, поскольку Карл пережил его как поражение. Но зато, преодолевая его, развил в себе взрослое отношение к реальности. «Мне необходимо было убедиться, чего я стою, необходимо было быть добросовестным перед самим собой». Это перед каким же собой? Смотрите: человек «уходил от себя», а потом решил стать «добросовестным перед самим собой». При этом говорит: «То, что меня сломило и, собственно, привело к кризису, — это стремление к одиночеству, восторг от ощущения, что я один… Я уходил в природу, к ее основаниям — все дальше и дальше от человеческого мира».
«В глубине души я всегда знал, что во мне сосуществуют два человека, — говорит Юнг. — Один был сыном моих родителей, он ходил в школу и был глупее, ленивее, неряшливее многих. Другой, напротив, был взрослый — даже старый — скептический, недоверчивый. Удалившись от людей, он был близок природе, земле, солнцу, луне; ему ведомы были все живые существа, но более всего — ночная жизнь и сны».

Еще в отрочестве Карл Густав пришел к отрицанию религиозных представлений своего окружения. Догматизм, ханжеское морализаторство, превращение Иисуса Христа в проповедника викторианской морали вызывали у него искреннее возмущение: в церкви «бесстыдно толковали о Боге, его стремлениях и действиях», профанируя все священное «избитыми сентиментальностями». В протестантских религиозных церемониях он не видел и следа божественного присутствия; по его мнению, если Бог некогда и жил в протестантизме, то давно покинул эти храмы. Знакомство с догматическими трудами привело к мысли, что они являются «образцом редкостной глупости, единственная цель которых – сокрытие истины»; католическая схоластика оставляла впечатление «безжизненной пустыни» . Живой религиозный опыт стоит выше всех догматов, считал молодой Юнг, а потому «Фауст» Гёте и «Так говорил Заратустра» Ницше оказались для него ближе к истинной религии, чем весь либеральный протестантизм. «Мне вспоминается подготовка к конфирмации, которую проводил мой собственный отец, — писал Юнг спустя несколько десятилетий. – Катехизис был невыразимо скучен. Я перелистал как-то эту книжечку, чтобы найти хоть что-то интересное, и мой взгляд упал на параграфы о троичности. Это заинтересовало меня, и я с нетерпением стал дожидаться, когда мы дойдем на уроках до этого раздела. Когда же пришел этот долгожданный час, мой отец сказал: «Данный раздел мы пропустим, я тут сам ничего не понимаю». Так была похоронена моя последняя надежда. Хотя я удивился честности моего отца, это не помешало мне с той поры смертельно скучать, слушая все толки о религии».
Живой опыт божественного был явлен многочисленными сновидениями: во сне являлись чудовищные, страшные, но величественные образы. Под влиянием нескольких постоянно повторявшихся сновидений сомнения в догматах христианства усилились – главное место теперь занимает очевидная «ересь»: Бог не всеблаг, у него имеется темная, страшная ипостась.
В сновидениях Юнга той поры важен еще один мотив: он наблюдал образ наделенного магической силой старца, который был как бы его аlter еgo. В повседневных заботах жил замкнутый, робкий юноша — личность номер один, а в снах являлась другая ипостась его «Я» — личность номер два, обладающая даже собственным именем (Филемон). Позже Юнг напишет «Красную книгу» в которой подробно расскажет о своем  аlter еgo.
Уже завершая свое обучение в гимназии, Юнг прочитал «Так говорил Заратустра» и даже испугался: у Ницше тоже была «личность №2» по имени Заратустра; она вытеснила личность философа (отсюда безумие Ницше — так Юнг считал и в дальнейшем, вопреки более достоверному медицинскому диагнозу). Страх перед подобными последствиями «сновидчества» способствовал решительному повороту к реальности. Да и необходимость одновременно учиться в университете, работать, зная, что рассчитывать приходится лишь на свои силы, уводила от волшебного мира сновидений. Но позже, в учении о двух типах мышления найдет отражение и личный сновидческий опыт Юнга.
В сущности, это самооправдания человека, выбирающего суету, карьеру, успех. Совершенно естественный выбор для юноши. И правильный. А иначе и не было бы такого доктора Юнга, открывшего то-то и то-то и написавшего такие-то книги. Если бы в тот момент Карл сделал выбор в пользу «номера 2», он, весьма вероятно, все равно бы провел большую часть своей жизни в психиатрических клиниках, но только — в качестве пациента, а не врача. Таковы условия нашего времени. Живи Юнг в иную эпоху, он со своим могучим вторым «я» мог бы стать пророком, шаманом, магом, святым... Да в каком-то смысле он и стал таковым. Ведь его учение – форма современной религии, а сам он (его «номер 2») – ее пророк, тот самый йог с лицом Юнга, которого Юнг увидит в 1944 году во сне вскоре после своей клинической смерти.


Главной целью юнговской психотерапии станет единение «внешнего» и «внутреннего» человека у пациентов, а размышления зрелого Юнга на темы религии в какой-то степени будут лишь развитием того, что было испытано им в детстве.
При выяснении источников того или иного учения нередко злоупотребляют словом «влияние». Очевидно, что влияние не есть однозначная детерминация: «повлиять» в истинном смысле слова, когда речь идет о великих философских или богословских учениях, можно только на того, кто сам собою что-то представляет. Юнг в своем развитии отталкивался от протестантской теологии, усваивая одновременно духовную атмосферу своего времени. Он принадлежал к немецкой культуре, которой издавна был свойственен интерес к «ночной стороне» существования. В начале прошлого века романтики обратились к народным сказаниям, мифологии, «рейнской мистике» Экхарта и Таулера, к алхимической теологии Бёме. Врачи – шеллингианцы (Карус) уже пытались применять учение о бессознательном психическом в лечении больных. Пантеизм Гете сочетался у Юнга с «мировой волей» Шопенгауэра, с модной «философией жизни», с трудами биологов – виталистов. На глазах Юнга происходила ломка патриархального уклада жизни в Швейцарии и Германии: уходил мир деревень, замков, небольших городков, в самой атмосфере которых оставалось, как писал Т. Манн, «нечто от духовного склада людей, живших, скажем, в последние десятилетия пятнадцатого века, — истеричность уходящего средневековья, нечто вроде скрытой душевной эпидемии», с подспудной душевной предрасположенностью к фанатизму и безумию.
В учении Юнга сталкиваются духовная традиция прошлого и современность, алхимия XV-XVI вв. и естествознание, гностицизм и научный скепсис. Интерес к далекому прошлому как к чему-то постоянно сопровождающему нас сегодня, сохранившемуся и действующему на нас из глубин, был характерен для Юнга еще в юности. Любопытно, что в университете ему более всего хотелось учиться на археолога. «Глубинная психология» своим методом чем-то напоминает археологию. Известно, что Фрейд неоднократно сравнивал психоанализ с этой наукой и сожалел, что название «археология» закрепилось за поисками памятников культуры, а не за «раскопками души». «Архее» — первоначало, и «глубинная психология», снимая слой за слоем, движется к самым основаниям сознания.
Однако в Базеле археология не преподавалась, а в другом университете Юнг учиться не мог – скромную стипендию ему могли выплачивать лишь в родном городе. Сегодня спрос на выпускников естественнонаучных и гуманитарных факультетов университета велик, но в конце прошлого века ситуация была иной. Профессионально заниматься наукой могли лишь материально обеспеченные люди, кусок хлеба гарантировали теологический, юридический и медицинский факультеты. Юриспруденция была Юнгу совершенно чужда, протестантская теология вызывала отвращение, тогда как медицинский факультет наряду с профессией, позволявшей выбраться из нищеты, давал и сносное естественнонаучное образование.

Юнг – студент


Как и в гимназии, Юнг отлично учился в университете, вызывая удивление своих сокурсников тем, что помимо учебных дисциплин он отдавал много времени изучению философии. До последнего года обучения он специализировался по внутренним болезням, ему уже было обеспечено место в престижной мюнхенской клинике. В последнем семестре нужно было сдавать психиатрию, он открыл учебник и прочитал на первой странице, что психиатрия есть «наука о личности». «Мое сердце неожиданно резко забилось, — вспоминал Юнг в старости. — Возбуждение было необычайным, потому что мне стало ясно, как при вспышке просветления, что единственно возможной целью для меня может быть психиатрия. Только в ней сливались воедино два потока моих интересов. Здесь было эмпирическое поле, общее для биологических и духовных фактов, которое я искал повсюду и нигде не находил. Здесь же коллизия природы и духа стала реальностью». Человеческая психика является местом встречи науки и религии, конфликт между ними преодолим на пути подлинного самопознания. Тут же было принято решение, которое удивило всех — психиатрия считалась самым непрестижным для медика занятием, хотя бы потому, что все успехи медицины в XIX в. не привели к заметным результатам в лечении психических заболеваний.
После окончания университета Юнг переезжает в Цюрих, начинает работать в клинике Бургхёльци, руководимой видным психиатром Э.Блейлером.

Клиника Бургхёльци под Цюрихом



В «Воспоминаниях» Юнг сообщает, что в те времена «работа психиатра заключалась в следующем: абстрагировавшись в возможно большей степени от того, что говорит пациент, врач должен был поставить диагноз, описать симптомы и составить статистику». Психология пациента «никого не интересовала». Никто из коллег не мог ответить на вопрос: «Что же происходит с душевнобольным человеком?» И только когда Юнг прочитал труды Фрейда, кое-что начало проясняться: «Его концепции указали мне путь и помогли как в моих последующих исследованиях, так и в понимании каждого конкретного случая. Фрейд подошел к психиатрии именно как психолог».

Базель и Цюрих имели для Юнга символическое значение как два полюса европейской духовной жизни. Базель – живая память европейской культуры. В университете не забывали о преподававшем в нем Эразме и учившемся Гольбейне, на филологическом факультете преподавали профессора, лично знавшие Ницше. Интерес Юнга к философии мог вызвать недоумение у медиков, но философия считалась в Базеле необходимой стороной культуры. В Цюрихе же она, наоборот, считалась непрактичным «излишеством». Кому нужны все эти ветхие книжные знания? Наука тут рассматривалась как полезное орудие, ценилась по своим приложениям, эффективному применению в индустрии, строительстве, торговле, медицине. Базель уходил корнями в далекое прошлое, в то время как Цюрих устремлялся в столь же далекое будущее. Юнг видел в этом «раскол» европейской души: рассудочная индустриально-техническая цивилизация предает забвению свои корни. И это закономерно, ибо душа окостенела в догматическом богословии. Наука и религия вступили в противоречие именно потому, полагал Юнг, что религия оторвалась от жизненного опыта, тогда как наука уходит от важнейших проблем, она держится плотского эмпиризма и прагматизма. «Мы стали богатыми в познаниях, но бедными в мудрости», — напишет он вскоре. В созданной наукой картине мира человек есть лишь механизм среди других механизмов, его жизнь утрачивает всякий смысл. Необходимо найти ту область, где религия и наука не опровергают друг друга, а наоборот, сливаются в поисках первоистока всех смыслов. Психология сделалась для Юнга наукой наук – именно она, с его точки зрения, должна дать современному человеку целостное мировоззрение.
Кроме «философии жизни» Юнга задела и мода на оккультизм. На протяжении двух лет он принимал участие в спиритических сеансах, познакомился с обширной литературой по астрологии, нумерологии и другим «тайным» наукам. Эти увлечения студенческих лет во многом определили характер позднейших исследований Юнга. От наивной веры в то, что медиумы общаются с духами умерших, он скоро отошел. Сам факт общения с духами, кстати сказать, отрицают и серьезные оккультисты.
Стоит заметить, что медиумом была дальняя родственница Юнга, полуграмотная девушка, не склонная к актерству и надувательству. Состояния транса были неподдельными; об этом свидетельствовало хотя бы то, что не окончившая гимназии девушка, будучи в трансе, переходила на литературный немецкий язык, которым в обычном состоянии не владела (швейцарский диалект сильно отличается от литературного верхненемецкого). Как и большая часть сообщений «духов», это не выходило за пределы того, что было доступно сознанию медиума: на бессознательном уровне она могла владеть литературным немецким. «Духами» оказывались как бы «отколовшиеся» части ее личности, лежавшие за пределами сознания. Однако имелось одно важное исключение. Малограмотная девушка явно ничего не знала о космологии гностиков, не могла она придумать столь сложную систему, но в сообщении одного из «духов» эта система была изложена детальным образом.
Эти наблюдения легли в основу ранней докторской диссертации К.Г. Юнга «О психологии и патологии так называемых оккультных феноменов» (1902).


Данная работа до сих пор сохранила определенное научное значение – Юнг дает в ней психологический и психиатрический анализ медиумического транса, сопоставляет его с галлюцинациями, помраченными состояниями ума. Он отмечает, что у пророков, поэтов, мистиков, основателей сект и религиозных движений наблюдаются те же состояния, которые психиатр встречает у больных, слишком близко подошедших к священному «огню» — так, что психика не выдержала, произошел раскол личности. У пророков и поэтов к их собственному голосу часто примешивается идущий из глубин голос как бы другой личности, но их сознанию удается овладеть этим содержанием и придать ему художественную или религиозную форму. Всякого рода отклонения встречаются и у них, но зато имеется интуиция, «далеко превосходящая сознательный ум»; они улавливают некие «праформы». Впоследствии Юнг назвал эти праформы архетипами коллективного бессознательного. Они в разное время появляются в сознании людей, как бы всплывают независимо от воли человека; праформы автономны, они не определяются сознанием, но способны воздействовать на него. Единство рационального и иррационального, снятие субъект–объектного отношения в интуитивном прозрении отличают транс от нормального сознания и сближают его с мифологическим мышлением. Каждому человеку мир праформ открывается в сновидениях, которые оказываются основным источником информации о психическом бессознательном.

Таким образом, к главным положениям собственного учения о коллективном бессознательном Юнг пришел еще до встречи с Фрейдом, произошедшей в 1907 г. К тому времени у Юнга уже было имя — известность ему принес прежде всего словесно-ассоциативный тест, позволивший экспериментально выявлять структуру бессознательного. В лаборатории экспериментальной психопатологии, созданной Юнгом в Бургхёльци, испытуемому предлагался список слов, на которые тот должен был тут же реагировать первым пришедшим на ум словом. Время реакции фиксировалось с помощью секундомера. Затем тест был усложнен – с помощью различных приборов замечались физиологические реакции испытуемого на различные слова-стимулы. Главное, что удалось обнаружить, — это наличие слов, на которые испытуемые не могли быстро найти отклик, либо удлинялось время подбора слова-реакции; иногда они надолго замолкали, «отключались», заикались, отвечали не одним словом, а целой речью и т.д. При этом они не осознавали, что ответ на одно слово-стимул, например, занимал у них в несколько раз больше времени, чем на другое. Из этого Юнг сделал вывод о том, что такие нарушения в реагировании связаны с наличием заряженных психической энергией «комплексов» — стоило слову–стимулу «дотронуться» до такого комплекса, как у испытуемого появлялись следы легкого эмоционального расстройства. В дальнейшем этот тест способствовал появлению многочисленных «проективных тестов», широко используемых и в медицине, и при подборе кадров, а также появлению столь далекого от чистой науки прибора, как «детектор лжи». Юнг считал, что этот тест выявляет в психике испытуемого некие фрагментарные личности, расположенные за пределами сознания. У шизофреников диссоциация личности значительно более выражена, чем у нормальных людей, что в конечном счете ведет к разрушению сознания, распаду личности, на месте которой остается ряд «комплексов». Впоследствии Юнг разграничивал комплексы личного бессознательного и архетипы коллективного бессознательного. Именно последние напоминают отдельные личности. Если раньше безумие объяснялось «одержимостью бесами», которые приходили в душу извне, то у Юнга оказывалось, что весь их легион уже содержится в душе, и при определенных обстоятельствах они могут одержать верх над «Я» — одним из элементов психики. Душа всякого человека содержит в себе множество личностей, и у каждой из них имеется свое «Я»; время от времени они заявляют о себе, выходят на поверхность сознания. Древнее речение: «У нежити своего облика нет, она ходит в личинах» можно было бы применить к юнговскому пониманию психики — с той оговоркой, что сама психическая жизнь, а не «нежить», обретает разного рода маски.
Конечно, эти идеи Юнга были связаны не только с психиатрией и психологическими экспериментами. Они «носились в воздухе». К. Ясперс с тревогой писал об эстетизации разного рода психических отклонений — так выражал себя «дух времени». В творчестве многих писателей нарастал интерес к «легионам бесов», населяющим темные глубины души, к двойникам, к «внутреннему человеку», радикально отличному от внешней оболочки. Часто этот интерес, как и у Юнга, сливался с религиозными учениями. Достаточно упомянуть австрийского писателя Г. Майринка, на романы которого иногда ссылался Юнг («Голем», «Ангел в западном окне», «Белый доминиканец» и др.). В книгах Майринка оккультизм, теософия, восточные учения служили как бы системой отсчета для противопоставления метафизически – чудесной реальности миру обыденного здравого смысла, для которого эта реальность «безумна».
Юнг писал в своих воспоминаниях, что в «Фаусте» его привлекал не образ главного героя, но, во-первых, знаменитые «Матери» из второй части, а во-вторых, Мефистофель, заявлявший, что он часть той силы, которая всегда «творит добро, всему желая зла». Отличие Юнга от всякого рода декадентства, воспевающего зло, не вызывает сомнений: синтез витализма и спиритуализма, Шопенгауэра и алхимии, научной психологии и «тайных» наук не мог быть устойчивым.

Встречу с психоанализом нельзя назвать случайной, как и позднейший разрыв с Фрейдом. Хотя Юнг был очень многим обязан именно Фрейду, его трактовка бессознательного с самого начала отличалась от фрейдовской. Фрейд ищет во сне личный мотив, а толкование, которое дает своему сну Юнг, отсылают в подземелье (бессознательного). Разница в способах толкования вовсе не обязательно означает, что кто-то один из двух аналитиков неправ, возможно, они просто интересуются разными слоями подсознания. Но как бы то ни было, во второй половине 1909 года, после возвращения Фрейда и Юнга из Америки, их переписка наполнится мифологическими сюжетами. Юнг уже тогда активно интересуется мифами в связи с психоанализом. Он начнет писать книгу «Метаморфозы и символы либидо» и по мере писания будет все глубже погружаться в глубинные слои бессознательного, которые, как теперь уже ясно всем, выражаются в сознании в виде мифологических сюжетов.
Отправной точкой «Метаморфоз» стали сны и фантазии американской студентки мисс Миллер, которая тоже некогда путешествовала на пароходе и переживала довольно невинные эротические приключения, которые потом отражались в ее снах, мечтаниях, стихах и комментариях к ним. Юнг эту девушку лично не знал, он наткнулся на ее тексты в «Архивах психологии», выходивших в Женеве, и очень заинтересовался тем, что в писаниях современной американки отражаются мифы, изучением которых он как раз занялся после возвращения из Нового света. Анализируя фантазии мисс Миллер, Юнг все глубже вникал в мифологические сюжеты, а толкуя их с точки зрения психоанализа, все дальше отходил от изначальной концепции Фрейда.
Собственно, между ними и изначально была пропасть. Фрейд был твердым позитивистом, а Юнг, как известно, верил в особую глубину потустороннего.
В его «Воспоминаниях, сновидениях, размышлениях» есть эпизод, относящийся к концу марта 1909 года, когда Юнг был в Вене в гостях у Фрейда. Юнг спросил мнение учителя об экстрасенсорном восприятии и парапсихологии. Фрейд заявил, что эти вопросы бессмысленны. При этом проявил такое поверхностный позитивизм, что Юнг едва сдержался. Дальше: «Но в тот момент, когда я выслушивал его аргументы, у меня возникло странное ощущение, будто моя диафрагма вдруг сделалась железной и раскалилась докрасна, она, как мне показалось, даже стала светиться. И в этот миг из находившегося рядом книжного шкафа раздался страшный грохот. Мы оба в испуге отскочили — показалось, что шкаф вот-вот опрокинется на нас. Я, опомнившись, сказал Фрейду: «Вот вам пример так называемой каталитической экстериоризации». «Оставьте, — разозлился он, — это совершеннейшая чушь». «Нет, профессор, — воскликнул я, — вы ошибаетесь! И я это вам докажу: сейчас вы услышите точно такой же грохот!» И действительно, как только я произнес эти слова, из шкафа снова раздался грохот. До сих пор не понимаю, откуда взялась моя уверенность. Но я был убежден, что это произойдет. Фрейд ошеломленно посмотрел на меня».
Действительно, этот случай весьма впечатлил Фрейда. Через несколько дней он пишет Юнгу письмо, в котором рассказывает, что после его ухода обследовал все шкафы и нашел, что в одной комнате «треск раздается беспрерывно, там на дубовых полках книжного шкафа стоят две тяжелые египетские стелы, и с этим, следовательно, все ясно. Во второй, где мы с Вами все это слышали, потрескивания очень редки». Что было «ясно» Фрейду, не очень понятно. Но он пишет Юнгу, что сперва «хотел увидеть в этом доказательство того, что частые шумы слышатся только в Вашем присутствии». А дальше все сводит на шутку: мол, его доверчивость исчезла вместе с волшебством присутствия Юнга. «Лишенная нечистой силы мебель предстает моим глазам, как когда-то, после ухода богов Греции, поэту предстала обезбоженная природа».

Зигмунд Фрейд в 1905 году


Юнг вспоминает такой случай: «Фрейд сказал мне: «Мой дорогой Юнг, обещайте мне, что вы никогда не откажетесь от сексуальной теории. Это превыше всего. Понимаете, мы должны сделать из нее догму, неприступный бастион». Он произнес это со страстью, тоном отца, наставляющего сына: «Мой дорогой сын, ты должен пообещать мне, что будешь каждое воскресенье ходить в церковь». Скрывая удивление, я спросил его: «Бастион — против кого?» — «Против потока черной грязи, — на мгновение Фрейд запнулся и добавил, — оккультизма». Я был не на шутку встревожен — эти слова «бастион» и «догма», ведь догма — неоспоримое знание, такое, которое устанавливается раз и навсегда и не допускает сомнений. Но о какой науке тогда может идти речь, ведь это не более чем личный диктат».

Это было уже в 1910 году, когда Юнг, работая над «Метаморфозами», с головой погрузился в оккультизм всемирной мифологи. Он говорит: «К «оккультизму» Фрейд, по-видимому, относил абсолютно все, что философия, религия и возникшая уже в наши дни парапсихология знали о человеческой душе. Для меня же и сексуальная теория была таким же «оккультизмом», то есть не более чем недоказанной гипотезой». И признается: «Многое еще не было доступно моему пониманию, но я отметил у Фрейда нечто похожее на вмешательство неких подсознательных религиозных факторов».
Что за «религиозные факторы»? Юнг делает вид, что не понимает. А между тем учитель выражается предельно ясно: сексуальная теория — бастион против оккультизма, то есть — языческой нечисти, которая может захлестнуть мир иудео-христианской культуры. Фрейда, конечно, трудно заподозрить в какой-либо ортодоксии, но то, что он всю жизнь оставался в лоне иудео-христианской культуры, — неоспоримый факт. Юнг другое дело. Ему еще в детстве было видение, что бог испражняется на церковь («поток черной грязи») и кусок фекалий проламывает ее крышу. Бог, испражняющийся на церковь (здание, но и учреждение), — это, конечно, не иудео-христианский бог, это какой-то похабник языческий.
Но именно с ним имел дело Юнг, человек, в котором Фрейд видел своего сына, продолжателя своего дела, Иисуса Навина, который войдет в землю обетованную, куда сам Моисей (то есть — Фрейд) не сможет вступить. Пророк психоанализа ужасно обманулся. Когда в 1911 году он прочел первую часть «Метаморфоз и символов», он рассердился, но пытался еще делать вид, что ничего особенного не случилось. Так, лишь слегка раздраженно подкалывал: «не затеряйтесь в клубах религиозно-либидиозного тумана».


В этой пикировке уже можно разглядеть корень различия, противоположные подходы двух аналитиков. Но это только начало. Когда осенью 1912 года вышла вторая часть «Метаморфоз», Фрейд испытал культурный шок. И дело тут, конечно, не просто в сексуальной теории, дело в понимании божества. Обобщенно говоря, для Фрейда бог — это отец, а для Юнга — мать. Отсюда и все противоречия. Ведь мать — это жизнь, которая все породила. Но именно эта богиня подавлена в иудео-христианской культуре (как и сексуальность).
Как раз в то время, когда Юнг писал свои «Метаморфозы», Фрейд писал книгу «Тотем и табу» (опубликована в 1913 году). Как известно, он в ней фантазирует о происхождении религии. Она, мол, пошла от того, что сыновья жестокого ревнивого отца, присвоившего себе всех женщин племени, как-то раз собрались, убили его и съели, а всех женщин (матерей) поделили по некоторому закону. Вывод такой: «В Эдиповском комплексе совпадает начало религии, нравственности, общественности и искусства в полном согласии с данными психоанализа, по которым этот комплекс составляет ядро всех неврозов, поскольку они до сих пор оказались доступными нашему пониманию. Мне кажется чрезвычайно удивительным, что и эта проблема душевной жизни народов может быть разрешена, если исходить из одного только конкретного пункта, каким является отношение к отцу».

Слева книга Юнга «Метаморфозы и символы либидо» , справа Фрейда «Тотем и табу»



Психоанализ возник в еврейской среде. Это медицинский факт. И сам основатель, и большая часть его пациентов и учеников — интеллигентные евреи, претерпевавшие кризис идентичности в условиях ассимиляции европейской культурой. Разрыв с традицией выражался в болезненных состояниях. Фрейд нащупал язык для разговора об иудео-христианском боге в ситуации, когда люди в него уже не верили, а бог продолжал действовать изнутри, создавая фантазии, страхи, соматические симптомы. Психоанализ — это своего рода богословие. И одновременно сакральная процедура: исповедь пациента и последующее объяснение аналитиком того, что происходит с человеком, в котором действует бог его предков. Происходит примерно то, что происходило с Иовом: он мучается, не понимая — почему. И эти мучения (скажем, невроз) Фрейд старался снять, находя корень проблемы в душе страждущего и доводя до его сознания причину страданий. А Юнг пошел по иному пути. И отсюда вытекают разные понимания аналитиками работы сновидения. У Юнга взгляд на него шаманский, он говорит: «Я никогда не соглашался с Фрейдом в том, что сон – это некий заслоняющий смысл «фасад» –  когда смысл существует, но он будто бы нарочно скрыт от сознания. Мне кажется, что природа сна не таит в себе намеренного обмана, в ней нечто выражается возможным и наиболее удобным для нее образом – так же как растение растет или животное ищет пищу. В этом нет желания обмануть нас, но мы сами можем обмануться… Задолго до того, как я узнал Фрейда, бессознательное и сны, непосредственно его выражающие, казались мне естественными процессами, в которых нет ничего произвольного и тем более намеренно вводящего в заблуждение. Нет причин предполагать, что существует некое бессознательное природное коварство, по аналогии с коварством сознательным».
Фрейдовская теория сновидений состоит из двух элементов: во-первых, сновидение это осуществление желания, а во-вторых, на пути осознания желания стоит инстанция, осуществляющая цензуру, искажающая его, делающая сон непонятным. Это очень похоже на правду.  С точки же зрения Юнга сон – это естественный способ выражения бессознательного, которое использует первые попавшиеся актуальные для сновидца образы, чтобы что-то сказать (может быть — выразить желание). И это похоже…..
В своей книге «Метаморфозы и символы либидо» Юнг сохранил все ценное, что выдвинул Фрейд (в первую очередь — идею, что бессознательное имеет структуру, с которой можно работать). Но отказался от того, что было всего дороже учителю, и что он так авторитарно навязывал. Отказался от фрейдовского понимания человеческой души, основанного на еврейской традиции с ее абсурдными запретами, оборачивающимися всякого рода кафкианскими фантазиями. Он как бы сказал себе: положим, для лечения Кафки фрейдизм очень даже подходит (тут и чудовищный Эдипов комплекс, и подавленная сексуальность, и цензурные искажения), но вот человеку иной культуры это – как мертвому припарки.
28 июля 1912 года Фрейд написал своему венгерскому ученику Шандору Ференци (Френкелю): «Теперь они сомневаются в важности инфантильных комплексов и уже готовы объяснять теоретические расхождения, апеллируя к расовым различиям. Сейчас у Юнга должно быть пышный невроз. Чем бы это ни закончилось, у меня исчезло намерение объединять евреев и гоев на службе у психоанализа. Они несовместимы как масло и вода».

Фрейд разорвал личные отношения с Юнгом 3 января 1913 года. После этого ученик еще написал пару писем учителю, но, узнав, что Фрейд сомневается в его добросовестности, официально заявил (27 октября), что прекращает с ним контакты и слагает с себя обязанности редактора психоаналитического ежегодника. «После нашего разрыва, — жалуется Юнг, — все мои друзья и знакомые отвернулись от меня». За его спиной шептались (безумец, бессовестный, антисемит), коллеги старались позабористей выразить свое отношение к отступнику. Так, Ференци в письме к Фрейду говорит, намекая на Юнга, что шизофрения «очевидно, является нормальным состоянием нордического человека, который еще не сумел до конца перерасти последнюю фазу Ледникового периода».
Ну, это эмоции, хотя – проблема расовых различий тогда была актуальна. В июне 1913 года Фрейд пишет Ференци: «По поводу семитизма: действительно, имеются существенные отличия от арийского духа. Мы убеждаемся в этом каждый день. Да, у них вполне могут быть различные мировоззрения и различное искусство. Но не должно быть особой арийской или еврейской науки. Результаты должны быть одинаковыми… Если подобные различия присутствуют в концептуализации объективных научных связей, значит что-то тут не так. Мы не хотели препятствовать их мировоззрению и религии, но нам казалось, что мы способствуем развитию науки».
Много позже в одном из примечаний к книге «Отношения между «Я» и бессознательным» (1928) Юнг напишет: «Совершенно непростительным заблуждением было бы считать результаты еврейской психологии общезначимыми! Ведь никому не придет в голову воспринимать китайскую или индийскую психологию как обязательную для нас. Несерьезный упрек в антисемитизме, который был мне предъявлен из-за этой критики, так же неинтеллигентен, как если бы меня обвиняли в антикитайской предубежденности. Конечно, на более ранней и низкой ступени душевного развития, где еще нельзя выискать различия между арийской, семитской, хамитской и монгольской ментальностью, все человеческие расы имеют общую коллективную психику. Но с началом расовой дифференциации возникают и существенные различия в коллективной психике. По этой причине мы не можем перевести дух чуждой расы в нашу ментальность целиком не нанося ощутимого ущерба последней».
Христианство, которое представляет собой прививку бога евреев («духа чуждой расы») к древу жизни язычников. Эта прививка породила массу проблем, которые разрешались тем, что дух коренного народа старался выхолостить чуждый элемент, отторгнуть иудейские смыслы, оставить от них лишь оболочки и продолжать жить своей естественной жизнью. Народ молился деревьям, камням, источникам, небу и прочим богам — под видом молитвы чужим непонятным абстракциям. Однако прививка «духа чуждой расы» в любой момент может вызвать иммунную реакцию. Особенно, если привитый дух ослабеет, а корень дерева укрепится. Именно это происходило на рубеже XIX и XX веков: национальные боги проснулись. Процесс пробуждения начался в XVIII веке и нарастал, проявляясь во всякого рода народничестве.
У немцев, лишенных единого государства, этот процесс был особенно обострен.
Придет время, и Юнг опишет его как одержимость верховным богом германцев Вотаном. В статье 1936 года, которая так и называется «Вотан», читаем: «Мы увидели Вотана, возрожденного в молодежном движении, и кровь нескольких овец пролилась в жертвоприношениях, возвестивших самое начало его возвращения. С рюкзаком и лютней белокурые юноши, а иногда и девушки появились как не ведающие отдыха странники на дорогах от Нордкапа до Сицилии, верные слуги скитающегося бога».

Фидус. Вотан. До нацизма еще далеко, но солярные свастики уже намекают…



Обернулось это приходом к власти нацистов, которые и приостановили возрождение германских богов, впав в психоз расширения жизненного пространства (что в юнговской психологии соответствует феномену инфляции) и безумие холокоста.

Это написано уже после того, как Юнг разработал свою собственную концепцию бессознательного. А в период писания «Метаморфоз» у него еще были довольно смутные представления о структуре объективной психики. Пожалуй, их можно резюмировать приблизительно так: в коллективном бессознательном разных этносов действуют разные архетипы. Правда, вместо слова «архетип» в ту пору использовали слово «комплекс» (отколовшееся психическое содержание, группирующееся вокруг некой смысловой сердцевины и ведущее себя как независимый субъект), а вместо термина «коллективное бессознательное» употреблялось выражение «филогенетическое бессознательное».

*

Своими главными учителями Юнг считал Э. Блейлера и П. Жане. Блейлер писал о случаях раздвоения личности, об «аутическом мышлении», которому противопоставлялось «реалистическое», ввел в психиатрию термин «шизофрения» (т.е. расщепление, раскол личности). От Жане он унаследовал энергетическую концепцию психики: реальность окружающего мира требует определенного количества психической энергии и вместе с ослаблением ее притока происходит «понижение уровня сознания» (abaissements du niveau mental). В сновидениях, галлюцинациях, видениях присутствует тот же материал, который наполняет и бред психотика. Жане писал также о диссоциации личности (на две и более), причем лишь одна из них является носителем сознания («Я»), другие считались выражением бессознательных сил. Однако, пока речь шла о методах психотерапевтического лечения, воздействие Фрейда было определяющим: хотя Юнг был и остается первым «еретиком» с точки зрения ортодоксального психоанализа, его техника лечения пациентов отличалась от фрейдовской незначительно. А имевшиеся все же отличия в психотерапии являлись следствием значительных расхождений взглядов как в области психологии, так и в философском видении человека. У создателя психоанализа на первом месте стоял конфликт сознания с вытесненными в бессознательное влечениями, имевшими преимущественно сексуальный характер. Отход Юнга от «пансексуализма» («десексуализация либидо») был связан не с пуританским ханжеством, как это представляли фрейдисты, а с отказом от натурализма и детерминизма XIX в. Позитивизм и физиологический материализм оказались непригодными в качестве фундамента психотерапии.

Обращение Юнга к мифологии, религии, искусству не было прихотью. Одним из первых Юнг приходит к мысли о том, что для понимания человеческой личности – здоровой или больной – необходимо выйти за пределы формул естествознания. Не только медицинские учебники, но и вся история человеческой культуры должна стать открытой книгой для психиатра. К биохимическим и физиологическим нарушениям можно отнести лишь незначительную часть психических заболеваний. Болеет личность, которую, в отличие от организма, можно понять лишь через рассмотрение ее социально-культурного окружения, сформировавшего ценности, вкусы, идеалы, установки. Индивидуальная история вливается в жизнь того или иного сообщества, а затем и всего человечества. Понимая это, Юнг был против сведения всех затруднений взрослого человека к его ранней предыстории, детству. Семья является первой инстанцией приобщения ребенка к человеческому миру, и от нее зависит многое, в том числе и психическое здоровье. Но для понимания нормы и патологии необходимо выйти на макропроцессы культуры, духовной истории человечества, в которую включается и которую интериоризует индивид. К сожалению, эту историю Юнг понимал в духе витализма; культурные по своей сути черты оказались биологически наследуемыми. К тому же из всего социального мира Юнг избрал область религиозно-мифологических представлений, обособив их от других сторон человеческой истории.
Отличие от Фрейда заключалось и в общефилософском понимании «жизни». Если у Фрейда психика и жизнь в целом представляют собой поле борьбы непримиримых противоположностей, то у Юнга речь идет скорее об утраченном первоначальном единстве. Сознание и бессознательное взаимно дополняют друг друга – китайские символы Инь и Ян, Андрогин алхимиков постоянно выступают как иллюстрации к психологическим работам Юнга.

Центральное понятие Юнга – это «коллективное бессознательное». Он отличает его от «личностного бессознательного», куда входят прежде всего вытесненные из сознания представления; там скапливается все то, что было подавлено или позабыто. Этот темный двойник нашего «Я» (его Тень) был принят Фрейдом за бессознательное как таковое. Поэтому Фрейд и обращал все внимание на раннее детство индивида, в то время как Юнг считал, что «глубинная психология» должна обратиться к гораздо более отдаленным временам. «Коллективное бессознательное» является итогом жизни рода, оно присуще всем людям, передается по наследству и является тем основанием, на котором вырастает индивидуальная психика. Подобно тому, как наше тело есть итог всей эволюции человека, его психика содержит в себе и общие всему живому инстинкты, и специфически человеческие бессознательные реакции на постоянно возобновляющиеся на протяжении жизни рода феномены внешнего и внутреннего миров.
Психология, как и любая другая наука, изучает универсальное в индивидуальном, т.е. общие закономерности. Это общее не лежит на поверхности, его следует искать в глубинах. Так мы обнаруживаем систему установок и типичных реакций, которые незаметно определяют жизнь индивида («тем более эффективно, что незаметно»). Под влиянием врожденных программ, универсальных образцов находятся не только элементарные поведенческие реакции вроде безусловных рефлексов, но также наше восприятие, мышление, воображение. Архетипы «коллективного бессознательного» являются своеобразными когнитивными образцами, тогда как инстинкты – это их корреляты; интуитивное схватывание архетипа предшествует действию, «спускает курок» инстинктивного поведения.
Юнг сравнивал архетипы с системой осей кристалла, которая преформирует кристалл в растворе, будучи неким невещественным полем, распределяющим частицы вещества. В психике таким «веществом» является внешний и внутренний опыт, организуемый согласно врожденным образцам. В чистом виде архетип поэтому не входит в сознание, он всегда соединяется с какими-то представлениями опыта и подвергается сознательной обработке. Ближе всего к самому архетипу эти образы сознания («архетипические образы») стоят в опыте сновидений, галлюцинаций, мистических видений, когда сознательная обработка минимальна. Это спутанные, темные образы, воспринимаемые как что-то жуткое, чуждое, но в то же время переживаемые как нечто бесконечно превосходящее человека, божественное.
В работах по психологии религии для характеристики архетипических образов Юнг использует термин «нуминозное» (от латин. «божество»), введенный немецким теологом Р. Отто в книге «Священное» (1917). Отто называл нуминозным опыт чего-то переполняющего страхом и трепетом, всемогущественного, подавляющего своей властью, перед которым человек лишь «персть смертная»; но в то же самое время это опыт величественного, дающего полноту бытия. Иначе говоря, у Отто речь идет о восприятии сверхъестественного в различных религиях, прежде всего в иудео-христианской традиции, причем в специфически лютеровском понимании «страха господня». Отто специально подчеркивал, что нуминозный опыт есть опыт «совсем иного», трансцендентного. Юнг придерживается скептицизма, о трансцендентном Боге мы ничего не знаем и знать не можем. Поэтому трактовка нуминозного у Юнга куда больше напоминает страницы Ницше, когда тот пишет о дионисийском начале, или Шпенглера, когда тот говорит о судьбе, но с одним существенным отличием – психологически идея Бога абсолютно достоверна и универсальна, и в этом психологическая правда всех религий.

По Юнгу, есть два типа мышления – логическое и интуитивное. Для логического мышления характерна направленность на внешний мир, это обеспечивает приспособление к реальности. Такое мышление протекает в суждениях и умозаключениях, оно всегда словесно, требует усилий воли и утомляет. Эта направленность на внешний мир требует образования, воспитания – логическое мышление есть порождение и инструмент культуры. С ним прежде всего связаны наука, техника, индустрия, являющиеся орудиями контроля над реальностью. Логическое мышление также связано с опытом архетипов, но это связь опосредованная. Религиозные символы сначала становятся пластичными философскими понятиями древних греков, затем платоновские «эйдосы» делаются схоластическими понятиями, картезианскими «врожденными идеями», кантовскими априорными категориями, пока, наконец, не превращаются в инструментальные термины современного естествознания. Юнг высказывает гипотезу, согласно которой средневековая схоластика была своего рода «тренингом» для европейского ума – игра абстрактными сущностями готовила категориальный аппарат науки.
В традиционных обществах логическое мышление развито значительно слабее. Даже в Индии, стране с долгой традицией философского мышления, оно не является, по мнению Юнга, вполне логическим. Индийский мыслитель «скорее воспринимает мысль, в этом отношении он похож на дикаря. Я не говорю, что он – дикарь, но что процесс его мышления напоминает способ мыслепорождения, присущий дикарю. Рассуждение дикаря представляет собой в основном бессознательную функцию, он лишь воспринимает результат ее работы. Следует ожидать того же от любой цивилизации, которая имела традицию, почти не прерывавшуюся с первобытных времен». Европа шла по пути развития экстравертивного логического мышления, все силы были обращены на покорение внешнего мира; Индия является классической цивилизацией интровертивного мышления, обращенного внутрь, ориентированного на приспособление к коллективному бессознательному.
Такое мышление протекает не в суждениях, оно предстает как поток образов и не утомляет. Стоит нам расслабиться, и мы теряем нить рассуждения, переходя к естественной для человека игре воображения. Подобное мышление непродуктивно для приспособления к внешнему миру, поскольку оно уходит от реальности в царство фантазии, мечты, сновидчества. Зато оно необходимо для художественного творчества, мифологии и религии. «Все те творческие силы, которые современный человек вкладывает в науку и технику, человек древности посвящал своим мифам» . Интровертивное мышление устанавливает равновесие с силами бессознательного.
Человеческая психика представляет собой целостность бессознательных и сознательных процессов, это саморегулирующаяся система, в которой происходит постоянный обмен энергией между элементами. Обособление сознания ведет к утрате равновесия, и бессознательное стремится «компенсировать» односторонность сознания. Люди древних цивилизаций ценили опыт сновидений, галлюцинаций как милость божию, поскольку именно в них мы вступаем в прямой контакт с коллективным бессознательным. Если сознание уже не принимает во внимание опыт архетипов, если символическая передача невозможна, то архетипические образы могут вторгнуться в сознание в самых примитивных формах.
«Вторжения» коллективного бессознательного ведут не только к индивидуальным, но и к коллективным психозам, всевозможным лжепророчествам, массовым движениям, войнам. Сам Юнг пережил подобные состояния, которые он интерпретировал как такое «вторжение».

В 1912 г., после выхода книги «Метаморфозы и символы либидо» и разрыва с Фрейдом, начинается длительный психический кризис.
В это время Юнг не мог заниматься наукой, не мог читать научные книги. Его преследовали кошмары. Он испытывал постоянную неуверенность в себе. В какой-то момент ему вдруг показалось, что он сходит с ума, и он решил, что с этим надо что-то делать. Для начала попытался произвести инвентаризацию своей жизни, вспомнить подробности, найти в прошлом причину того, что с ним творилось теперь. Но это ничего не дало. И тогда он сказал себе: «Раз уж я ничего не знаю, все, что мне остается, — это просто наблюдать за происходящим со мной». Корче, Юнг «намеренно предоставил свободу своим бессознательным импульсам».
Свои фантазии Юнг заносил в тетради, которые называл «черными книгами». Позднее из этих записей он составит так называемую «Красную книгу» («Liber Novus»), рукописный фолиант с изображениями видений, выполненными им собственноручно.

Развороты «Красной книги»




Подробнее о книге можно почитать ЗДЕСЬ

В старости Юнг вспоминал: «Годы, когда я наблюдал за внутренними образами, были самым важным временем в моей жизни. Все остальное берет начало в этом периоде. Он начался, и последовавшие детали уже не имели значения. Вся моя жизнь состояла в разрабатывании того, что прорывалось из бессознательного и захлестывало меня, как таинственный поток, и угрожало погубить меня. Этих содержаний хватило бы на несколько жизней. Все последующее было не более чем внешней классификацией, научной разработкой и интеграцией в жизнь. Но абсолютное начало, в котором содержалось все, было тогда».

По признанию самого Юнга, в этот период он был близок и к безумию, его сознание буквально захлестывали кошмарные образы. Вот один из них: вся Европа залита кровью, потоки которой подступают к Альпам, поднимаются по склонам гор, в крови плавают обрубки человеческих тел, весь мир залит кровью. Кошмарные видения прекратились в августе 1914 г., когда кровавый бред стал явью. Юнг увидел в этом подтверждение теории коллективного бессознательного: его сознание было лишь медиумом глубинных сил, таившихся в психике всех европейцев. Демоны вышли на поверхность, материализовались, и вместе с началом всемирной пляски смерти кончился его психический кризис. Началась Первая Мировая война. Тина Келлер, лечившаяся у него с 1915 года, вспоминает, что он ей рассказывал «о том облегчении, которое испытал, узнав о начале войны, ибо это свидетельствовало, что его видения крови и разрушений, поначалу вызвавшие у него опасения возникновения психоза, были на самом деле предвидением этого события». Вообще-то, он и раньше был убежден в том, что видения могут содержать в себе предсказания, но тут уж получил разительное подтверждение.

Юнг с семьей, 1917 год


В частности, Юнг стал рисовать мандалы. В «Воспоминаниях» он сообщает: «Первую мандалу я изобразил в 1916, после того как написал «Семь наставлений»; смысл ее тогда остался неясен». Скорее всего имеется в виду тот рисунок, который мы анализировали в экскурсе «Врата богов». Со временем рисование мандал стало постоянным занятием Юнга. В «Красной книге» опубликована, например, серия, нарисованная в 1917 году. А в 1918 – 1919 годах (будучи на военной службе) он вообще чертил мандалы постоянно. «Каждое утро я рисовал в записной книжке маленький кружок -мандалу, которая в тот момент отражала некое мое внутреннее состояние. Эти рисунки демонстрировали мне, что происходило с моей психикой изо дня в день».

Две мандалы Юнга, 1917 год


Слово «мандала» в переводе с санскрита означает «круг», «магический круг». Типичная мандала – это центрированная фигура, в которой тем или иным способом сочетаются круг и квадрат (в любых его кратностях). Возможны, впрочем, и треугольники, и гексаграммы, и пентаграммы. Юнг рисовал мандалы потому, что у него была в то время такая потребность, а зачем – он не знал. «Лишь со временем я понял, чем же на самом деле является мандала: это самодостаточность, внутренняя целостность, что стремится к гармонии и не терпит самообмана». И дальше: «Мои мандалы были криптограммами, они объясняли состояние моей души и каждый день принимали новую форму. В них я видел себя, то есть все мое существо в его становлении». Ему представлялось, что он и его внутренний мир — монада бесконечного мира. «И мандала составляет эту монаду, микрокосм моей души».

Мандала нарисованная Юнгом и включенная в «Красную книгу»


В сущности это означает, что взаимоотношения Юнга с бессознательным приняли новую форму, графическую. То, что раньше являлось ему в виде Ильи, Саломеи, Филемона и прочих образов также описанных в «Красной книге», стало теперь проявляться более абстрактно, в виде линий, группирующихся вокруг центра, который Юнг идентифицировал как Самость (центр личности, в отличие от «я» — центра сознания). Рисование мандал стало для него (и его пациентов) чем-то вроде магической терапии и одновременно – методом ориентирования: человек как бы снимал показания с состояния своей психики и таким образом изо дня в день мог отслеживать поток внутренних перемен.

*

Основные психологические труды Юнга были написаны между двумя мировыми войнами. Классификация психологических типов и функций, разработка теории коллективного бессознательного, проблемы психотерапии и возрастной психологии, однако, составляют лишь незначительную часть корпуса сочинений Юнга. Теория коллективного бессознательного распространяется на все более широкий круг явлений, учение Юнга все в большей мере приобретает черты философской доктрины. Он ищет подтверждения своих гипотез уже не только в опыте психотерапевтической практики, вся культура становится предметом аналитической психологии. С точки зрения Юнга, все в человеческом мире подвластно законам психологии, «душа народа есть лишь несколько более сложная структура, нежели душа индивида». Социально-политический кризис 20-30-х гг. объясняется вторжением архетипов. Расовая мифология нацистов, коммунистический миф о реализации «золотого века» — все это детски наивно с точки зрения разума, однако эти идеи захватывают миллионы людей. Факельные шествия, массовый экстаз и горячечные речи всякого рода «вождей», использование архаичней символики (та же свастика) свидетельствуют о вторжении сил, которые намного превосходят человеческий разум.
И все это коллективное безумие является закономерным следствием европейской истории, ее несравненного прогресса в овладении миром с помощью науки и техники. История Европы – это история упадка символического знания. Техническая цивилизация представляет собой итог не последних десятилетий, а многих столетий «расколдования» мира. Чем прекраснее, грандиознее передаваемый традицией образ, тем дальше он от индивидуального опыта нуминозного. Символы открывают человеку священное и одновременно предохраняют его от непосредственного соприкосновения с колоссальной психической энергией архетипов. В церкви символы приобретают догматический характер: догматы привносят священное в человеческий мир, организуют его, придают форму внутреннему опыту. Догматический опыт Юнг ставит выше мистического.
Мистика приобретает широкое распространение именно в кризисные эпохи, когда догматы окостеневают, когда с их помощью уже трудно передать нуминозный опыт, когда поколеблена твердыня церкви.
Мистик утратил упорядоченный божественный космос, он испытывает хаотические видения, за космическим порядком обнаруживается бездна.

Юнг на обложке "Time"


Современную ему Европу Юнг сравнивал с поздней античностью. После того как был услышан крик: «Великий бог Пан умер!», античная религия утратила всякую значимость. Божественное открывалось греку в пластически-чувственной форме; космос для него управлялся мерой, гармонией. На закате античности порядок мира воспринимался уже как демоническая сила. Человек оказывался во власти безличного рока – его символом стало звездное небо, вызывавшее восторженное почитание несколькими столетиями ранее в качестве символа гармонии мира. «Хотя столь же могущественные, но так же не близкие ему звезды сделались тиранами, — их боятся, но в то же время презирают, ибо они ниже человека» . Плотин писал о гностиках, что душу даже самого ничтожного человека они считают бессмертной, но отказывают в этом звездному небу и даже самой мировой душе.
Греки и римляне обратились к ближневосточным религиям, пытаясь восполнить утрату священных символов. Результатом борьбы ряда восточных религий была победа христианства, которое многое позаимствовало у своих соперников и восстановило охранительную стену символов. Сегодня, когда Европа переживает крушение христианства, нынешние поиски символов и религий на Востоке кажутся оправданными. Однако сокровища восточной мудрости оказываются совершенно непригодными для европейцев: они настолько пропитаны «чужой кровью», что не могут войти в символический универсум европейца и даже способны принести ему вред. Европеец не может облечься в них как в готовое чужое платье — Юнг сравнивал теософов с нищими, вырядившимися в княжеские одежды. Заимствуя тщательно разработанные системы идей и практики медитации, европеец только усугубляет свои противоречия. Для индуса йога является прекрасным средством психической саморегуляции, у европейца она оказывается дополнительным инструментом для подавления сил коллективного бессознательного. С точки зрения Юнга в западном варианте восточные учения либо приобретают черты примитивных религиозных движений, либо становятся «психотехникой», «гимнастикой». Никакие заимствования с Востока европейцам не помогут, им необходимо вспомнить о собственной религиозной традиции.
Собственную аналитическую психологию Юнг называл то «западной йогой», то «алхимией XX века». В сновидениях своих пациентов Юнг постоянно сталкивался с символами, которые были непонятны не только пациентам, не имевшим соответствующей исторической подготовки, но вызывавшие удивление и у Юнга, потратившего многие годы на изучение религиозно-мифологических представлений. По непонятной причине в сновидениях вновь и вновь воспроизводились образы, характерные для эллинистических религий, герметизма, гностицизма. Так как Юнг полагал, что онтогенез повторяет филогенез, то выход на поверхность сознания символов прошлой эпохи означал для него возвращение бессознательного к этому моменту развития коллективной души.

В книге Юнга «О психологии бессознательного» есть интересное отступление , речь в котором идет о происхождении идеи сохранения энергии. Роберт Майер, выдвинувший эту идею, пишет в одном письме: «Эту теорию я отнюдь не высидел за письменным столом». Юнг: она «выросла в своем творце подобно растению». Как это? А так: Майер был судовым врачом, и вот в 1840 году во время плавания на Яву на него что-то вдруг накатило. Он потом вспоминал, что остался на борту, «где в некоторые часы чувствовал себя как бы вдохновленным настолько, что не могу припомнить ничего подобного ни до, ни после. Некоторые мысли, как молнии пронзившие мое сознание — это было на рейде в Сурабайе, — я подвергал немедленному тщательному исследованию, что в свою очередь приводило меня к новым выводам».
В связи с этим Юнг говорит: «Идея энергии и ее сохранения должна быть изначальным образом, который дремал в коллективном бессознательном». И обосновывает эту мысль, ссылаясь на то, что «самые примитивные религии в самых различных уголках Земли базируются на этом образе. Это — так называемые динамические религии, единственная и определяющая мысль которых состоит в том, что существует разлитая повсюду магическая сила (так называемая мана), вокруг которой вращается все»……дальше: «В соответствии с древним воззрением сама душа есть эта сила; в идее бессмертия души заключено представление о ее сохранении, а в буддийском и первобытном представлении о метемпсихозе (переселении душ) заключено представление о ее неограниченной способности к превращениям при неизменном сохранении».
Итак, идея сохранения физической энергии основывается на «изначальном образе» (первообразе, архетипе) сохранения мана, которая может принимать самые разные облики. «Величайшие и наилучшие мысли человечества формируются поверх изначальных образов, представляющих собой как бы первичный рисунок», — говорит Юнг. Но тут не только «рисунок». «Архетипы — это не только отпечатки постоянно повторяющихся типичных опытов, но и вместе с тем они эмпирически выступают как силы или тенденции к повторению тех же самых опытов. Дело в том, что всегда, когда некоторый архетип являет себя в сновидении, в фантазии или в жизни, он всегда несет в себе некоторое особое "влияние" или силу, благодаря которой воздействие его носит нуминозный, т. е. зачаровывающий либо побуждающий к действиям характер».

Например, в «Психологических типах» он анализирует «Веды» и замечает, что «понятие Брахмы совпадает с тою идеею динамической или творческой величины», которую он называет либидо. При этом говорит: «Было бы лучше всего понимать эту сущность абстрактно, как энергию, для того, чтобы с самого начала исключить всякие виталистические недоразумения. Однако, с другой стороны, надо решительно отвергнуть и то гипостазирование понятия энергии, которое позволяют себе современные энергетики». То есть — ни витализм, ни наивная вера в реальность физических понятий не годятся для уразумения того, что такое либидо. Дальше: «Вместе с понятием энергии дано и понятие противоположности, потому что энергетический процесс необходимо предполагает существование некоторой противоположности, то есть двух различных состояний, без которых никакой процесс вообще невозможен. Каждый энергетический феномен (а феноменов неэнергетических вообще нет) являет начало и конец, верх и низ, жару и холод, раннее и позднее, возникновение и цель и т. д., то есть пары противоположностей».

Помощь Юнгу в исследованиях оказало знакомство с алхимией – в 30-е годы он начинает штудировать труды европейских алхимиков, и с тех пор именно алхимия находится в центре его внимания. Алхимия выступает для Юнга как некая натурфилософия гностицизма, она является мостом между гностицизмом и современностью. В символике Св. Грааля и в алхимических поисках «философского камня» мы имеем дело с традицией, которая на протяжении столетий существовала в тени христианства, истребившего гностиков, потом катаров, но не уничтожившего эту ересь до конца. Всякая религия «есть спонтанное выражение определенных господствующих психических состояний», христианство «сформулировало то состояние, которое господствовало в начале нашей эры и было значимым на протяжении многих последующих столетий» . Но христианство выразило лишь одно –  доминировавшее тогда – состояние, все остальные подверглись подавлению и вытеснению. Стоило ослабеть влиянию христианства – и начался выход на поверхность иных психических сил.
Юнг игнорирует вещественный аспект производства золота. Такую алхимию он вслед за многими старыми мастерами называл шарлатанством. А истинной алхимией считал внутренний процесс индивидуации, в ходе которого трансмутирует не вещество, а нечто психическое. Тут следует вспомнить, что в китайской алхимии (с которой начал Юнг) существует разделение на внешнюю алхимию (когда «пилюля бессмертия» готовится в каком-то внешнем сосуде, а потом принимается внутрь) и внутреннюю алхимию (когда зародыш бессмертия выращивается внутри самого человека при помощи особых упражнений и медитаций).
В западной алхимии такого разделения нет, но Юнг исходил из предпосылки, что лабораторная алхимия – это не только манипуляции с веществом, но и работа над психикой (медитация над внешним процессом в реторте, меняющая внутреннее состояние медитирующего). В «Психологии и алхимии» это выражено так: «Я склоняюсь к тому, чтобы признать подлинной причиной развития алхимии не философскую доктрину, но личные проекции исследователей. Я думаю, что во время своего химического эксперимента оператор испытывал определенный психологический опыт, который проявлялся в нем как особое поведение химического процесса. Поскольку это был вопрос проекции, он, естественно, не осознавал, что полученные результаты не имели ничего общего с материей как таковой (как мы ее понимаем теперь). Он трактовал свою проекцию как свойство материи; но то, что в действительности исследовалось, было его бессознательное».
Юнг вскрывает самую суть классической алхимии, когда говорит: «В те времена не было различения типа "или-или", но существовала промежуточная область между разумом и материей, т.е. психическая область тонких тел, чьи свойства проявляли себя как в ментальной, так и в материальной форме. Это единственное, что придает смысл алхимическому мышлению. Очевидно, существование такой промежуточной области приводит к внезапной преграде в тот момент, когда мы пытаемся изучать материю саму по себе, вне всех проекций; и эта промежуточная область остается несуществующей, пока мы верим, что знаем что-нибудь определенное о материи или о психе. Но когда физик прикасается к "нетронутой, недоступной области", а психолог вынужден согласиться с фактом существования иной формы личного бессознательного – другими словами, когда психология слишком близко приближается к непроницаемой тьме, тогда промежуточная область тонких тел оживает вновь, а психическое и физическое еще раз сливаются в неразличимом единстве. Сегодня мы очень близко подошли к этому решающему моменту».

Особого внимания заслуживает разработанная Юнгом теория о синхронистичности (синхронии). В лекции «О "синхронии"» (1951) Юнг рассматривает синхронию на фоне причинности: «Причинность есть способ, каким мы представляем себе мосты между двумя следующими друг за другом событиями. Синхрония же означает временной и смысловой параллелизм психических и психофизических событий… Это понятие ничего не объясняет, а просто формулирует наступление осмысленных совпадений, которые являются сами по себе хотя и случайными, но столь невероятными, что приходится признать: они основаны на некотором принципе или соответственно на каком-то свойстве эмпирического объекта. Ведь в принципе невозможно установить никакой каузальной взаимозависимости между параллельными событиями, почему они и носят именно случайный характер. Единственный мост между ними, который можно установить и познать, есть их общий смысл (или некоторая однородность)». Тут не сказано об одновременности. Тут сказано, что синхрония — это совпадение психического состояния (или содержания сознания) наблюдателя с… Но — с чем? Определяя это, Юнг рассматривает три категории: во-первых, совпадение с происходящим и наблюдаемым в этот момент внешним событием; во-вторых, с внешним событием происходящим в этот момент, но не наблюдаемым непосредственно; в-третьих, с будущим событием, которое еще не наступило, но наступит (сюда можно отнести и всякого рода предзнаменования).
В частности, разбирая подобного рода примеры в работе «Синхронистичность: акаузальный объединяющий принцип» (1952), он увязывает их с явлениями «экстрасенсорного восприятия» (ЭСВ):
«Во всех этих случаях, будь-то пространственного, будь-то временного ЭСВ, мы обнаруживаем одновременность нормального или обычного состояния с другим состоянием или ощущением, которое причинно не связано с первым, и объективное существование которого может быть подтверждено только впоследствии. Это определение следует помнить особенно тогда, когда речь идет о будущих событиях. Они явно не синхронные, а синхронистические, поскольку они ощущаются как психические образы в настоящем времени, как будто объективное событие уже существует». И добавляет: «Мы имеем дело с одной и той же категорией событий, вне зависимости от того, будет ли проявляться их объективность раздельно от моего сознания в пространстве или во времени».
Вообще-то, о синхронии как значимом совпадении Юнг размышлял еще с тех пор, как в 20-х годах познакомился с «Книгой перемен» (И-цзин). А в 1935 году, в ходе «Тевистокских лекций», уже рассуждал о синхронии и причинности в контексте взаимосвязи психических и физиологических явлений. Однако лишь после видений 1944 года он понял синхронию именно как проявление тождества физического и психического, а значит – как способ решения психофизической проблемы . Которая в рамках западной научной парадигмы, конечно, не разрешима. Но если выйти за эти рамки, то и проблемы не будет.

Учение Юнга о мифологии и религии неоднократно подвергалось критике, поскольку эти духовные образования буквально растворяются им в индивидуальной и коллективной психологии; они становятся выражением то биологически наследуемых архетипов, то некоего «мирового духа». Но интерес к учению Юнга у многих серьезных исследователей мифологии и религии все же не случаен. На обвинения в мистицизме и иррационализме Юнг обычно отвечал так: «Полнота жизни закономерна и не закономерна, рациональна и иррациональна… Психология, удовлетворяющая один лишь интеллект, никогда не является практичной; ибо целостность души никогда не улавливается одним лишь интеллектом» .
Если архетипы понимать как бессознательно воспроизводимые схемы, проявляющиеся в мифах и галлюцинациях, сказках и произведениях искусства, то в таком их понимании нет ничего мистического. Человеческая психика – не «tabula rasa», и в задачи психолога вполне может входить изучение априорных предпосылок опыта. В каком соотношении находятся унаследованные генетически образцы поведения, восприятия, воображения и наследуемые посредством культурно-исторической памяти – это вопрос, к которому с различных сторон подходят этнологи, лингвисты, психологи, этнографы, историки. Принимая учение Юнга об архетипах, мы можем не соглашаться ни с его алхимическими и астрологическими спекуляциями, ни со многими конкретными интерпретациями феноменов культуры.


Юнг продолжал активно работать и в глубокой старости. В год смерти жены Юнг выпустил книгу «Mysterium Coniunctionis. Исследование в области разделения и синтеза психических противоположностей в алхимии», где индивидуация трактуется как парадоксальный процесс конъюнкции противоположностей на пути достижения Самости. Эта книга стала не только итогом его исследований бессознательного, но и итогом всей его жизни. Он умер в своем имении Кюснахт 6 июня 1961 г. после продолжительной болезни.


Источники:

А.М.Руткевич, «Жизнь и воззрения Карла Юнга» ;
О.Давыдов, «Места силы. Шаманские экскурсы. Карл Юнг».